Небеса встретили его ослепительной, прозрачной синевой, кисло-сладким запахом тушеной свинины и барабанным боем. Порыв ветра взметнул отросшие волосы, полоснул по щеке лепестками сакуры, бледно-розовым вихрем умчался прочь.
— Ух ты, — сказал Годжо и достал сигарету.
Высоко в небе щебетали птицы, трава зеленела той мимолетной, юной зеленью, что безвозвратно исчезает после второго весеннего дождя; посреди заросшей клевером и мятой поляны стоял темно-коричневый, в царапинах, стол.
Бесстрастно наблюдавший за Годжо пожилой китаец выждал положенные отведенные инструкцией пятнадцать секунд, но продолжения не последовало. Он побарабанил пальцами по столу, свел кустистые седые брови, повернулся к собеседнику — скрипнул стул, в ярком солнечном свете все пять пуговиц грязно-зеленого френча тускло блеснули медью — и невыразительно проговорил:
— Аудиенция у императора состоится в два часа дня. До этого вам следует переодеться, ознакомиться с кратким путеводителем и заполнить вот эти формуляры.
— Ни хрена себе! Кто бы подумал, что первым, кого я встречу после смерти, окажется самый настоящий бюрократ!
Миг — и пуговицы сверкнули еще раз, миг — и пухлые пальцы с коротко обрезанными ногтями сжали шею Годжо, миг — и запел, вырвавшись на свободу, шакуджо.
Миг, миг, миг — и невысокий старик в красной рубахе и льняных небеленых штанах с усилием закинул тело в заляпанных кровью френче и брюках на тележку и покатил ее прочь.
— Добро пожаловать на Небеса, — в глазах молодого китайца, неизвестно когда успевшего занять освободившийся письменный стол, плясали сиреневые смешинки, в голосе притаилось добродушие, по пяти начищенным пуговицам френча прыгали солнечные зайчики. Стоявший за его спиной военный — длинный черный плащ с оранжевой окантовкой странно знакомого кроя, холодный блеск наплечников и пряжек, потертая кобура на поясе — шагнул вперед, протянул Годжо лист бумаги и так же молча удалился, четко печатая шаг.
«Памятка новоприбывшим.
Поздравляем, вам удалось самое главное — обрести вечную жизнь. Чтобы она оставалась таковой, пожалуйста, соблюдайте несколько простых правил:
1. Смерти нет. Следовательно, нет и речевых единиц, обозначающих несуществующее понятие. Употребление как отдельных слов данного несуществующего семантического поля, так и устойчивых словосочетаний влечет за собой немедленный вызов в Комитет.
2. Смерти нет. Попытка отнять жизнь у небожителя карается незамедлительным перерождением с полной конфискацией кармы.
3. Смерти нет. Таков официальный политический курс Императора. Сомнение в его постулатах — государственное преступление. Долг каждого законопослушного гражданина — сообщить о любых известных ему случаях в Комитет.
4. Смерти нет. Столкнувшись с попытками еретиков внушить обратное, до трех процентов законопослушных граждан впадают в ярость и пытаются физически уничтожить источник ереси.
5. Нежизни нет. Если вы неправильно прочитали первое слово этого пункта — немедленно обратитесь в Комитет.

Комитет по делам вечной жизни».

— Глупость какая, — проговорил Годжо и сплюнул точно в лужицу крови, натекшую из представителя тех самых трех процентов, упомянутых в четвертом пункте.
Через пару дней он уже так не думал.

Пресная, сухая, словно глотка алкоголика в завязке, жизнь на Небесах затягивала. За окном изо дня в день мела сакура, молчаливые расторопные, как муравьи, слуги неслышно сновали по помещениям, меняли постельное белье, приносили и уносили еду, расклеивали по стенам последние воззвания императора.
«Гражданин небожитель! Уважай чужой нос — ежедневно пользуйся благовониями и парфюмерией», — читал Годжо, прогуливаясь по двору двадцатиэтажки, в которой ему выделили временное жилье.
«Будь бдителен, сотрудничай с Комитетом! Один подтвердившийся сигнал из ста — не 99 ложных вызовов, а еще одна наша общая победа над врагом!» — кричали со стен листовки.
«Император заботится о каждом! Ответь тем же — работай на благо процветания и вечной жизни!»
«Когда-то мы все…» — начал читать Годжо очередную листовку, легкомысленную ярко-синюю бабочку на фоне своих черно-бело-красных товарок, но слуга-муравей тут же сорвал ее и потащил куда-то. Годжо пожал плечами и достал новую сигарету.
Ему как будто отрезали ногу, а потом убедили, что ее никогда и не было. И вот он балансирует на одной ноге, уверенный, что так было всегда, но фантомные боли в несуществующем колене и смещенный центр тяжести заставляют тело снова и снова сомневаться в том, о чем с такой уверенностью твердит рассудок.
Так и сейчас — Годжо чувствовал, что-то не так, где-то его обманули. Он цепко приглядывался к улыбчивым чиновникам и горожанам в неизменных френчах с пятью пуговицами и четырьмя накладными карманами, к позолоченной кровле императорского дворца и безликим темно-серым панельным многоэтажкам, к хризантемам в вазе — одного слугу комитетчик в черном плаще равнодушно пристрелил только за то, что тот не поменял воду вовремя, и с чуть увядшего цветка на полированную поверхность стола упали три ослепительно-белых лепестка — и не мог найти несоответствий.
Пустота окружала его, сжимала свои объятья, ласково заглядывала в глаза.
— Гражданин, не желаешь помочь Небесам? — вопросительные интонации были данью вежливости: нимало не заинтересовавшись ответом, рослый усатый комитетчик схватил Годжо за руку и потащил за собой. Его ноздреватая, как забродивший сыр, кожа была покрыта красными пятнами, и Годжо порадовался, что на руках у нежеланного спутника перчатки. Машинально он поднял взгляд и замер: с нашивки тупыми золотистыми глазами на него смотрела обезьяна, пришпиленная к рукаву плаща крупными стежками красного запретительного знака.
Особое подразделение по борьбе с еретиками, — всплыли в памяти строки из Небесного путеводителя.
— Чем обязан? — хотел язвительно поинтересоваться Годжо.
— Уберите руки, пока они у вас еще есть, — вот вариант для Настоящего Мужчины: спокойного, уверенного, равно одаренного как силой, так и ироничностью.
В голове вертелись тысячи реплик, но Годжо остановился на беспроигрышном:
— Закурить не найдется?

— Как вы оцениваете свое пребывание на Небесах? — не поднимая глаз от бумаг, спросил «просто Пу Вэй, не надо званий». Беседа продолжалась второй час, Годжо откровенно скучал, а Пу Вэй выглядел усталым еще до ее начала.
— Предложите варианты.
— Ответ дается в произвольной форме, — равнодушно отозвался Пу Вэй, сделав еще пару неразборчивых пометок на полях анкеты. Лысина, темные круги под глазами и большой подвижный нос делали его похожим на сердитую панду.
— Тогда положительно.
— Вопрос семьсот тридцать первый. Были ли вы свидетелем противоправных действий кого-либо из небожителей?
— Нет, — Годжо демонстративно зевнул.
Его интервьюер демонстративно этого не заметил.
— Вопрос семьсот тридцать второй. Что изображено на этой картинке?
— Текст, — послушно ответил Годжо, забирая плотный ярко-синий прямоугольник бумаги. — Когда-то мы все были живы. Мы были богами. Но…
Все с тем же усталым видом Пу Вэй вырвал карточку у него из рук, порвал в клочья и выбросил в мусорное ведро. После чего извинился, достал из кобуры пистолет, засунул дуло себе в рот и одним выстрелом разворотил череп.
— Вопрос семьсот тридцать третий, — протерев платком бумаги, стол и стул и брезглив сбросив труп на пол, продолжил новый комитетчик, занявший место Пу Вэя. — Охарактеризуйте политический строй Небес.
— Э-э-э, эффективный?
— Дубина, — припечатал вошедший в кабинет мужчина. — Бестолочь. Придурок.
Я тоже рад тебя видеть, — припомнил Годжо еще одну реплику из словаря Настоящего Мужчины. Тело, впрочем, среагировало быстрее и честнее: инстинктивно он вжал голову в плечи.
Удара веером не последовало.
— Все вон, — прошипел Санзо.
Годжо был уже у самой двери, когда сильная рука ухватила его за шкирку.
— А вот ты задержись.

Годжо, наконец, взглянул на Санзо, и теперь не мог отвести от него взгляд. Казавшийся еще более худым, чем обычно, в глухом черном плаще с вызывающе-оранжевой окантовкой, из-под которого выглядывали черные же брюки и белая рубашка, с чуть отросшими волосами, собранными в хвост, с хищно стукавшимися друг о друга при каждом шаге бляхами ремней, он был секундной стрелкой — всегда прямой, всегда напряженной, всегда в движении.
— А ты не торопился, — глухо проговорил Санзо.
— Уж прости, что не спешил последовать за вами, — Годжо огрызался, но во всей его злой, язвительной фразе было только одно искреннее слово. «Прости».
Прости, что не спас. Прости, что остался жить. Прости, что не уме… не шагнул за грань вместе с вами.
Воздух гудел, плавился, потрескивал от непроизнесенных слов, от всего того, что не получится сказать, того, что нет нужды говорить.
Что-то должно было произойти. Что-то огромное, важное, ошеломляющее.
Замер Годжо, замерло за тонкой шелковой занавеской солнце, на нашивке форменного плаща испуганно замерла в красном запрещающем круге, перечеркнутом по диагонали, золотоглазая обезьяна.
В лучах света плясали пылинки; с тихим жужжанием билась о стекло муха.
— Председатель, прошу меня извинить. Вас срочно вызывает к себе император, — раздался испуганный голос от двери.
Годжо выдохнул и даже не пытался понять, что почувствовал, злость или облегчение. Санзо справа от него монотонно ругался.

Через полтора часа, когда Годжо был уже у себя в квартире, ожили динамики. Похожие на гроздь золотистых виноградин-переростков, вмонтированных в стену под самым потолком, они захрипели, отыграли барабанный марш, а потом бравурный, с тщательно отмеренными дозами оптимизма, радости и серьезности голос заговорил:
— Славьтесь, Небеса! В своей мудрости и неустанной заботе о народе император принял семнадцать новых постулатов, чтобы сделать жизнь на Небесах еще более счастливой. Постулат за номером три тысяча восемьсот пятьдесят семь от двенадцатого числа пятого месяца сего года. Настоящий постулат регулирует отношения между свободными гражданами Небес в сфере возмездного оказания сексуальных услуг. Законопослушный гражданин Небес имеет право…
Выключатель предусмотрен не был — это Годжо выяснил еще в первый день своего пребывания на Небесах, разбуженный в четыре часа ночи важными новостями о внешней политике Небес. Оставалось только ждать, пока прямой эфир закончится. Динамики бубнили, призывали и аплодировали. Годжо думал о недавней встрече с Санзо, о Комитете по делам вечной жизни, о еде, которую каждое утро приносит ему слуга, и каждое же утро забирает нетронутой…
Речь диктора прервалась на полуслове, динамики издали тоскливый, потусторонний вой — и заговорили низким, с хрипотцой и насмешливыми интонациями голосом:
— Когда-то мы все были живы. Мы были богами. Но золотоглазая обезьяна сорвала и съела персик жизни. Небеса разверзлись, и кровь пролилась на землю дождем, отрубленные головы взошли семенами; плоть стала водорослями и морскими гадами. Так на Земле зародилась жизнь, а на Небесах не осталось ни единого бога. Фронт сопротивления очковтирательству и лжи призывает тебя… осохр-р-р-р-р… свр-р-р-р… ш-ш-ш-ш…
— Приносим извинения за перебои в работе радиовещания и продолжаем прямой эфир, — бодрый, энергичный голос зачитывал постулаты, а Годжо сидел, хватая ртом воздух. Вся его новоприобретенная, впитавшаяся с ярко-алыми буквами императорских воззваний и бормотанием радиопередач небожительская сущность требовала немедленно доложить об использовании несуществующего семантического поля в Комитет, а старые, выцветшие, но не забытые воспоминания твердили только одно слово. Только одно имя. Хаккай.

К тому времени, как пришло приглашение отработать двенадцать часов на Ферме, Годжо уже убедил себя, что ему просто послышалось.
Все соседи — официальный бланк приглашения за подписью пятого советника императора был приколот к двери подъезда — наперебой его поздравляли.
— Неслыханная честь, — говорили они. — Чтобы получить стандартное двухчасовое приглашение, требуется провести на Небесах не меньше полугода и хорошо зарекомендовать себя на работе.
— Счастливчик!
— Не иначе как есть у него кто-то наверху, — перешептывались они между собой.
— Говорят, если уровень кармы переваливает за тысячную отметку… — робко начала смешливая Лао Янмэй: ударница труда, кандидат на перевод в Комитет, стройная длиннокосая блондинка, она давно положила на Годжо глаз.
Договорить ей не дали. Собеседник, похожий на высохшую тыкву, понизил голос, многозначительно поднял палец вверх и прошелестел:
—Я слышал, сам Председатель Комитета…
Разговоры и поздравления на этом и закончились.

Добираться до Фермы пришлось через портал — она располагалась внизу, на Земле. Шагая в колонне под избранные отрывки из речей императора за прошлый год, доносившиеся из громкоговорителей, Годжо жалел об одном — что не нашел способа отказаться. Перспектива пропалывать рис, окучивать саженцы — или чем там еще занимаются на Ферме — казалась ему малопривлекательной. За все время на Небесах к еде он так и не прикоснулся. Годжо вообще не видел никого с ложкой или палочками в руках, и если бы не завтрак и ужин, которые исправно приносили и уносили молчаливые слуги, решил бы, что потребность в пище после перерождения отпадает, как шелуха или засохшая грязь с ботинок.
Наверное, Ферма и то, что на ней выращивалось, тоже были для чего-то нужны. Годжо прислушивался к призывам императора, но все еще не чувствовал потребности работать на благо Небес. Он щелкнул зажигалкой, но задние ряды зашикали, и сигарету пришлось выбросить.

— Задача нашей группы проста, — невысокому, с кривыми желтыми зубами инструктору в обязательном френче с кругами пота под мышками приходилось повышать голос, чтобы его слушали. — Парни из Комитета сделали основную работу: собрали урожай. Свалили добычу в одном месте, осталось ее рассортировать. Как только любая из цистерн наполняется, зовем группу транспортировки. Если почувствуете голод, можно подкрепиться, однако с непривычки переедать не советую.
В поле, куда вывели их группу, одуряюще пахло яблоками. Свинцовое небо гнулось к траве, сухой ковыль волнами перекатывался под резкими порывами ветра, иногда крупными хлопьями начинал падать снег. На раскисшей от недавнего дождя и грязи земле были в беспорядке навалены овощи и фрукты.
Комитетчики оказались теми еще землепашцами: умудрились перемешать картофель, лук, морковь, кукурузу с яблоками и горохом... От удара о землю переспелая хурма лопнула и истекала соком. Рот наполнился слюной, желудок свело от голода. Плохо соображая, что делает, Годжо присел на корточки. Его здравого смысла хватило только на то, чтобы обтереть хурму о брюки, прежде чем впиться в нее зубами. Сок тек по подбородку, мякоть таяла во рту, на зубах хрустели косточки. Годжо просто не мог остановиться.
Он опустился на четвереньки и без разбора тащил в рот все, до чего только мог дотянуться; кажется, съел даже пару сырых картофелин.
Это было великолепно.

Дикий, животный голод охватил его, водил его руками, жевал его челюстями, облизывал его языком его губы. В голове шумело; впервые за все это время Годжо чувствовал себя восхитительно живым.
Остальные вели себя не лучше: ползали по грязи, рычали, кто-то даже затеял драку. Инструктор, предупреждавший о необходимости соблюдать меру, бессмысленно таращился в небо, пережевывая морковку прямо с ботвой. Пальцы и губы его были заляпаны чем-то густым и красным — видимо, до этого он угостился малиной.
Годжо моргнул и потянулся за кукурузой.

Где-то между плакатом с изображением императора в четыре человеческих роста и памятником Безымянному Комитетчику Годжо перехватили. От стены отделилась гибкая, текучая тень, заступила Годжо дорогу — и оказалась мальчишкой в сером комбинезоне с копной спутанных рыжих волос.
— Ша Годжо? — уточнил он и, не дожидаясь ответа, зачастил: — Тебя хочет видеть Командующий.
— Командующий? — после двенадцати часов работы на Ферме, пролетевших, как один миг, сытый и расслабленный, Годжо сильно хотел спать.
— Ага, — нетерпеливо подтвердил мальчишка, — иди за мной.
«Осознай свою…», — черной краской было выведено у него на комбинезоне. Годжо силился прочитать последнее слово, но оно упрямо расплывалось перед глазами.

— Подожди здесь, пока я доложу Командующему, что ты прибыл, — бросил мальчишка. Здесь, в просторном полуподвальном помещении с высокими потолками и голыми, без единого плаката стенами грязно-бурого цвета, он чувствовал себя как дома. Горделиво распрямил плечи, по-особому улыбался и упрямо пытался басить.
Годжо с отвращением глянул на вазу с конфетами и схватил со стола, заваленного рекламными проспектами и брошюрами, первый попавшийся листок.
«Когда-то мы все были живы. Мы были богами, — было написано на глянцевой синей бумаге. — Но золотоглазая обезьяна сорвала и съела персик жизни. Небеса разверзлись, и кровь пролилась на землю дождем, отрубленные головы взошли семенами; плоть стала водорослями и морскими гадами. Так на Земле зародилась жизнь, а на Небесах не осталось ни единого бога. Фронт сопротивления очковтирательству и лжи призывает тебя — осознай свою с… см… с-м-е-р-т-ь!»
Годжо с трудом прочитал последнее слово. То типографская краска почти сливалась с бумагой, то шрифт истончался до волосяной, нечитаемой толщины, то глаза закрывались сами собой. Ниже было написано что-то еще, но он не мог заставить себя читать дальше.
Скрипнула открывшаяся дверь — тонко, отрывисто, до крайности театрально.
— Пришлось за тобой побегать, — произнес рассеянный, с обманчиво мягкими интонациями голос.

— Хаккай?!
Темные густые волосы отросли и теперь ложились на плечи, монокль сменили прямоугольные очки, белый лабораторный халат придавал сходство с сумасшедшим ученым, но это определенно был он.
— Рад, что ты еще не забыл мое имя. Как там поживает… А, ты все равно ничего не помнишь, — махнул рукой Хаккай. Грусть его, пусть и абсолютно непонятная, показалась Годжо ненаигранной.
— Где я? Куда ты меня привел?
— Фронт сопротивления очковтирательству и лжи, командующий Чо Хаккай.
— Командующий?
— Ну формально главнокомандующий, — Хаккай картинно развел руками и стал похож на самовлюбленного опереточного злодея, — но звучит чересчур уж напыщенно, не находишь?
— Я не понимаю, — честно признался Годжо. Какой-то Фронт, подполье в недавно отремонтированном — в воздухе остро стоял запах краски и цемента — подвале, старый друг, листовки…
— Надо торопиться, — словно прочитал его мысли Хаккай, — Комитет дышит нам в спину.
Листовка. Комитет. «Долг каждого законопослушного гражданина, — всплыли в голове строки памятки, — доложить об известных ему случаях в Комитет».
— Скоро ты сам все поймешь, обещаю. А пока просто доверься мне.
Что-то ударило его по голове. Заваливаясь прямо на столик с рекламными проспектами, Годжо успел подумать, что всегда терпеть не мог, когда Хаккай так говорит.

Очнулся он от ноющей боли в затылке. Ощущение было такое, словно неделю он беспробудно пил с великаном из его великанских стопок, потом дрался и снова пил.
В глаза будто насыпали песка. Годжо потянулся протереть их, но понял, что не может пошевелиться: он был неаккуратно, но старательно — веревка больно впивалась в тело — привязан к стулу.
— Пришел в себя? — обрадовался Хаккай. В руке он держал острую, хищно блестевшую штуку, в которой Годжо с недоверчивым ужасом опознал скальпель. — Очень хорошо! С обезболивающим у нас туго, так что будет больно.
И было больно.
Было дико, непереносимо и всепоглощающе больно. В голове Годжо сталкивались звезды, зарождались и гибли в агонии большого взрыва вселенные. Маленький трудолюбивый гномик стучал своей бритвенно-острой киркой по черепной коробке, топал ножками, продвигаясь все глубже, и снова стучал.
Годжо ослеп от боли.
А потом все прекратилось.
— Вот, — продемонстрировал Хаккай жирного белесого червя сантиметров десяти в длину, — это жило в твоей голове.
Хаккай говорил что-то еще, но Годжо не слушал. Он смотрел на Хаккая, на свалявшиеся темные волосы, сквозь которые просвечивало что-то тошнотворно-розовое, смотрел на струпья, покрывшие серую кожу, на деловито копошившихся в ране на левом плече личинок и все пытался открыть рот для крика.

— Сколько пальцев ты видишь? — Хаккай помахал у него перед лицом ладонью.
— Четыре, — мрачно отозвался Годжо. На Хаккая он старался не смотреть.
— Что случится, если отрезать человеку голову?
— Он умрет.
— Отлично, — Хаккай демонстрировал поразительную, неприличную для полуразложившегося трупа радость. — Теперь прочитай последние три предложения.
— Так на Земле зародилась жизнь, а на Небесах не осталось ни единого бога, — послушно начал Годжо, взяв из рук Хаккая знакомый ярко-синий лист. — Фронт сопротивления очковтирательству и лжи призывает тебя — осознай свою смерть. Мы нуждаемся в тебе, товарищ… товарищ… зомби?
— Блок полностью снят, поздравляю.
— Долго вы еще будете возиться? — раздался знакомый недовольный голос. Годжо с надеждой поднял голову — хоть одно нормальное человеческое лицо — но тут же с глухим стоном снова уронил ее на грудь.
Санзо, еще недавно подтянутый, нечеловечески красивый, теперь был так же нечеловечески мертв. Его волосы сохранились полностью, а вот правой половине лица повезло меньше: кожа разодрана в желтоватую загноившуюся кашу, глаз вытек. Из распоротой в лохмотья правой руки под неестественным углом торчала голая кость. Пахло от него разложением и жимолостью с нотками бергамота.
Наверное, отвращение отразилось на его лице: Санзо хмыкнул — в дыре на правой щеке на миг мелькнули зубы — и скомандовал:
— Дай-ка нашему брезгливому красавчику зеркало.
Хаккай сочувственно — насколько зомби вообще могут демонстрировать эмоции— глянул на Годжо и поковылял за зеркалом.
Годжо представлял, что увидит. Пожалуй, на фоне товарищей он выглядел даже прилично: давно не мытые красные волосы заплетены в косу, царапины на лице покрылись коркой из бурой спекшейся крови, куртка на груди изрешечена пулевыми отверстиями. Очень… эстетично. Особенно когда есть, с кем сравнивать.
— Налюбовался? — язвительно бросил Санзо. — Может, перейдем уже к делу?
— Постой, — медленно проговорил Годжо, — Ферма… — он вспомнил дикий, непереносимый голод, запачканные красным губы и руки инструктора, горы разномастных овощей и фруктов, хруст косточек на зубах.
— Так ты был на Ферме? Долго?
— Двенадцать часов.
Санзо передернуло.
— Сообразишь сам или подсказать? Дело происходит на Земле. Комитет в любое время года привозит гору еды и сбрасывает ее в кучу. Чем они тебе представлялись? Овощами? Надеюсь, что да — это значило бы, что люди, которых ты ел, к тому моменту были по крайней мере мертвы.
Годжо наконец-то вырвало.
И он малодушно не стал смотреть, чем именно.

— Так вы… революционеры? Боретесь с империей зомби, хотите свергнуть власть, не дать им захватить мир?
— Хаккай, — закатил единственный глаз Санзо, — ты уверен, что не удалил из его головы ничего лишнего? Остатки мозга, например?
— Только контролирующего червя.
— Тогда зачем все это? Комитет, Фронт сопротивления?
— Чтобы не упустить тебя, придурок. Хотя теперь я сомневаюсь, что оно того стоило.
— Зачем?
Санзо открыл рот, собираясь разразиться очередной тирадой, но вместо этого вздохнул и пальцем — они, к счастью, сохранились у него на обеих руках — показал на рукав своего плаща.
С нашивки на Годжо испуганными золотистыми глазами смотрел Гоку.

Воспоминания, запертые червем где-то в глубине подсознания, рванули наружу. Бои сплетались, наслаивались друг на друга: тот, в котором Санзо вытолкнул их с Гоку из-под удара Укоку, пожертвовав собой и Хаккаем, а Годжо ему это позволил, тот, в котором безмозглая обезьяна, мстя за гибель друзей, чуть не погибла сама, тот, в котором Годжо был, как всегда, невероятно крут и потрясающ, пока многозарядная винтовка Гато не превратила его грудь в решето.
— Гоку, — сказал Годжо.

Санзо отрывисто кивнул.
— Он там один. Ждет нас. Наверняка связался с неподходящей компанией, — голос Годжо предательски дрогнул. — Будем ждать его здесь?
Годжо поразился, насколько ему не понравился этот вариант:
— Мы должны вернуться!
Молчание затягивалось.
— Но я был внизу, — у отчаянья был привкус крови и подмороженного мяса, — стоит только оказаться рядом человеку, живому или мертвому, как… — договаривать он не стал.
Санзо с Хаккаем молчали.
— Что же делать?! — Годжо хотел стукнуть кулаком о стену, но побоялся, что раздробит суставы, не почувствовав боли. — Ну, чертов монах, у тебя же всегда готовы ответы на все вопросы! Так скажи! Скажи, что мне сделать, чтобы помочь Гоку?!
Раньше, чем Санзо открыл рот, Годжо понял, что ему не понравится ответ:
— Сдохнуть.

Высоко в небе равнодушно светило солнце, прочерчивая золотистые дорожки по траве, деревьям и стенам, солнечными зайчиками скатываясь по кровле Императорского дворца. Годжо со злым, веселым интересом оглядывался по сторонам.
Все в этом мире четко можно было разделить на две части: на то, что уже было на Небесах, когда их захватили зомби, и то, что новые жильцы построили сами.
Императорский дворец он помнил еще с тех времен, когда был Кенреном. Помнил величественные стены и многоярусные островерхие крыши с загнутыми кверху, как носы у модных ботинок, скатами, помнил высаженные в геометрическом порядке сосны и вечноцветущую сакуру. Помнил узкие переходы, залитые солнцем, и просторные комнаты с вытесанной из цельных кусков мрамора мебелью. Дворец остался прежним, лишь растерял былой лоск: красная краска облупилась, на стенах виднелись выщербины, пруды заросли ряской и водорослями.
А рядом, прижимаясь к дворцу тонкими кривыми боками, жались серые многоэтажки. Уродливые, слабые, будто больные рахитом дети, они заваливались на бок и верхними этажами чуть ли не стукались друг о друга. Вечнозеленая трава вокруг них была вытоптана, горы мусора полностью скрывали нижние этажи. Похожие на стоглазых гусениц, они слепо таращились друг на друга своими заросшими грязью, будто бельмами, окнами.
Единственными яркими, нарядными пятнами были громкоговорители. Как парша, как натертые до медного блеска мушиные яйца, они лепились к стенам, деревьям, столбам, были понатыканы всюду.
По земле между ними медленно ковыляли зомби. Изъеденные временем и червями, с оторванными руками, волочащимися по земле ногами, с ранами на пол-лица, располосованным торсом, они апатично передвигались, иногда сталкиваясь друг с другом. Годжо вглядывался в них, то ли боясь, то ли надеясь узнать знакомые лица: длиннокосую блондинку Лао Янмэй, безымянного усатого комитетчика с изъеденным оспой лицом, пузатого представительного Хо Линга, болтливую кумушку Мин Баожэй с раскосыми, как у лисицы, глазами и белоснежными волосами.
Они были к нему добры.
Они были счастливы здесь, на своих Небесах.
Они все жили ради того, чтобы однажды получить от императора приглашение на Ферму.
Годжо собирался разрушить их мир, и не испытывал по этому поводу особой жалости.

— Чур, императора оставьте мне: у меня с ним особые счеты, — наконец-то реплика из словаря Настоящего Мужчины пришлась к месту.
— А не обнаглел ли ты? — ласково поинтересовался Санзо, перезаряжая револьвер.
— У нас, как у настоящих борцов с тоталитаризмом, демократия, — подхватил Хаккай: ки у мертвеца быть не могло, поэтому он вовсю орудовал катаной. — Кто первый успел, тот и прав. Но я, так и быть, оставлю тебе кусочек.
— Да вы просто завидуете, — Годжо пользовался шакуджо с осторожностью: и сам он, и его спутники после смерти стали гораздо менее поворотливыми. — Тому, что я сильнее и крепче вас!
— Свежее разве что.
Пол и стены дворца были забрызганы кровью, мясом и гноем. Противники валили не только спереди, но и сзади — громкоговорители надрывались рассказами о предательстве Председателя и коварном нападении на императора. Тем, кто остановит преступников, обещали вечную память. Тем, кто после этого выживет — еще и три дня на Ферме.
Годжо не приглядывался к противникам. Однажды ему показалось, что в толпе, по которой секунду назад пришелся удар шакуджо, он увидел знакомые светлые косы, и он только порадовался, что и Лао Янмэй, если это была она, и все остальные запомнят его в человеческом облике.
Забавно, все это время Внизу их целью было выжить — что же изменилось сейчас? Или ничего не изменилось, просто единственным условием для выживания стала смерть?
— Мы называем эту штуку «Большой Шредер»! — крикнул Санзо, отстреливаясь на ходу. — Машина для отделения души! Раньше ее использовали для казни!
— А сейчас мы воспользуемся ей, чтобы сбежать, — пояснил Хаккай. Теперь стало понятно, почему он выбрал катану — она рубила все, даже кость, даже металлические пластины доспехов.
Это закончились мирные граждане, и началась гвардия императора.
— Она стоит в тронном зале, мы как раз идем туда, — дыхание у Хаккая даже не сбилось.
Ах да, вспомнил Годжо, трупы не дышат.
Он набрал полную грудь ненужного воздуха и на выдохе, взмахнув шакуджо, разматывая кольца стальной цепи, заорал:
— Товарищи зомби!
— Да, Годжо? — отозвался Хаккай.
— Чего орешь, тупой каппа, — буркнул Санзо.
А обезьяна с нашивки промолчала.
— Кто первый умрет, тот девчонка!
Пуля просвистела над его головой, и Годжо засмеялся.
Кажется, они все-таки возвращались.

1. Герой на героине, героиня на героине, и двойная сплошная пролегла между ними. Рейтинг от R до NC-17.

Мчащийся автомобиль весело, как щенок, поддел бредущую посреди трассы Аю, зарычал и понесся дальше. Сестра отлетела тряпичной куклой, Ран бросился к ней, упал рядом, зашарил руками, пытаясь понять, жива ли. Ая лежала безучастно и, кажется, не дышала. Струйка крови текла из носа, пятная строгие белые полосы дорожной разметки.
— Ая, ну что же ты… — беспомощно выдохнул Ран. — Сколько раз тебе говорили: не доведет наркота до добра!

2. Герои А и Б из-за чрезмерной романтической увлеченности друг другом на прогулке/миссии умудряются потерять НЕЧТО очень важное для своей команды. Если об этом узнают враги - не поздоровится всей команде, если узнают друзья - не поздоровится А и Б, ибо воистину! Тогда они решают самостоятельно отыскать потерю. Джен, приключения, юмор, рейтинг от G до PG-13.

— Когда ты ее последний раз видел, Ёдзи?
— Да вот только что была же… Оми, посмотри, может, закатилась?
— Ну как это «закатилась»? Она же большая!
— Верно… может, мы ее за углом забыли?
— Я проверял. Не стоило мне отвлекаться, Ая нас теперь убьет!
— Да ладно, найдем. Не могла же она исчезнуть бесследно! Может, подобрал кто-нибудь?
— Кто? Ёдзи, Ая-тян — это же целая девушка! Кому она, спрашивается, вдруг понадобилась?

3. У главгероя обнаруживаются множественные личности в количестве 12 штук. Разборки. R-NC-17.

— Шульдих, просканируй-ка Абиссинца!
— Ищу что-то конкретное?
— Выясни, с кем мы сегодня имеем дело. Не хотелось бы нарваться на того типа с топором… кажется, он зовет себя Номером Девять.

4. Герой путешествует во времени и меняет свое настоящее, ангст, романтика, от R до NC-17.

На этот раз Ёдзи точно добил Аску и тщательно спрятал труп. Больше появление Ной ему не грозило.

5. Завтра произойдет конец света, метеорит из космоса рухнет прямо на тот город/остров/космическую станцию, где живут герои. Они об этом знают. Их мысли, действия. Рейтинг от R до NC-17.

— Брэд, он точно рухнет? Ты уверен?
— Я рассчитал вероятности, Шульдих. Погрешность — две сотых.
— А! Так бы сразу и сказал, а то поднял панику…

6. Персонажи оказываются вовлечены в игру "Мафия", но только с той разницей, что если обычно в неё играют за карточным столом, то им подневольно приходится воплотить эту игру в жизнь. При каких-либо обстоятельствах они попадают в помещение (на территорию) из которого нет выхода, и где нет ни единой живой души, кроме них самих. Вскоре становится известно, что они стали участниками этой игры, и один из них, или даже несколько, являются "мафией", убийцами, которые не побрезгуют оборвать жизни всех прочих игроков. Но даже в таких условиях у них у всех есть выход. Ведь по правилам игры они могут сами "казнить", то есть убить человека, которого считают "мафией", сначала проголосовав за него. Рейтинг: от G до PG-13.

В детстве братья Такатори очень любили играть в мафию. Бывало, вытянет Рэйдзи бумажку — и станет главным мафиози, а Сюити — комиссаром. Ну а потом так и повелось.

7. Герой в силу каких-либо причин теряет главную способность (цель, значимо меняет поведение или образ жизни - в зависимости от фэндома, но изменения должны быть серьезными). Жизнь в новых условиях. Рейтинг: G-PG-13.

— Я так и думал, что ты опоздаешь.
— Брэд, черт возьми! Ты лишился дара два года назад, ты не можешь предвидеть!!!
— Простая логика, Шульдих: ты ведь по дороге собирался зайти в магазин одежды.

8. Герои находят шар, материализующий желания находящихся рядом с ним. Любые желания. Будьте с ними осторожны. PG-13.

— Такатори шинэ! — привычно ругнулся Ая. — Ой, Оми… извини, я не знал, что Ока тоже…
— Придержи-ка язык за зубами в следующий раз, — мрачно посоветовал Ёдзи. — Особенно при детях и при начальстве.

9. Полная анархия в каноне. Второстепенные персонажи рвутся к власти за лидерство и коллективно вынашивают страшный план порабощения всего канона. Получится у них или нет - на усмотрение исполнителей. G-PG-13.

Сакура обняла Юрико за плечи:
— Уезжай, пережди. Потом соберемся снова и тогда возьмем Вайсс за яйца… то есть, я хочу сказать, заставим с собой считаться!
— Маки жалко, — всхлипнула Юрико.
— Да, они начинают нас отстреливать. Я смотрела сценарий, Ока следующая на очереди. Но мы-то еще поборемся, верно?

10. Герои меняются телами. От G до PG-13.

— Брэд! Где моя бандана?!
— Надень лучше очки. Бандана плохо идет к моей челке, знаешь ли.

11. Перемещение событий в каменный век. Рейтинг от R до NC-17.

— Ургх! Белый Охотник убить Такатори!
— Большой Кот пойдет с Белым Охотником, ургх!

12. Альтернативная реальность, наши дни. Бейсбольный матч, в котором участвуют герои. Напоминаем, что в бейсболе соревнуются две команды, в каждой из которых по девять человек. Вы можете сконцентрировать свое внимание на одной из них или сразу на обеих, но обязательно должна быть показана детальная и графичная игра. Именно игра, а не описания (если речь идёт о тексте) форм, телосложения, прелестных глаз игроков или волнений болельщиков. Рейтинг G - PG-13.

Кроуфорд растерялся: Наги — умный мальчик, способный решать сложнейшие задачи, и вдруг не может выучить правила игры! Стер ладонью пот со лба и вернул на место бейсболку.
— Наги, что тебе снова непонятно?
— Зачем целых девять человек? Я же могу все сам, телекинезом…

13. Сюжет стилизуется под классический дамский любовный роман. Возможно H! Рейтинг - от R до NC-17.

С самой первой встречи он завладел ее мыслями — ясноглазый, прекраснолицый убийца. Сакура вздрогнула и затрепетала. Как могла она любить такого человека? Как могла довериться ему? Но сердцу не прикажешь!

14. Зомби-муви-АУ. По %вставить причину% большая часть населения превратилась... да, вы правильно поняли, в НИХ. ОНИ хотят лишь одного: ЖРАТЬ, ЖРАТЬ, ЖРАТЬ и еще раз ЖРАТЬ. Желательно мозги. Герои заперты в небольшом убежище со стремительно тающими запасами всего, кто-то заражается, кто-то сходит с ума и сбегает в стан врага, кто-то верит, что найдет вакцину... Все что угодно, но главное - зомби и МОЗГИ. Рейтинг, по понятным причинам, от R до NC-17, жанр и категория любые.

Петер бросил в окно хмурый взгляд. Вдалеке виднелся высокий забор советской военной части. Сперва по одному, потом небольшими группами, а вскоре уже сотнями парни с безжизненными глазами выходили из ворот и разбредались, двигаясь неестественно и заторможенно, словно ржавые роботы.
— Марта, — окликнул Петер жену. — Разбуди Шульдиха. Творится что-то неладное.
— Просыпайся, сынок, — послышался голос жены из детской, — ну же, малыш! Отпусти солдатиков, не надо заставлять их идти в город… сынок, солдатики тоже хотят спать!

15. Герои на реалити-шоу. G-PG-13, юмор.

— Ну вот, — Оми довольно потер руки, — прошу! Камеры поставил у Шварц по всем комнатам, картинка переключается по желанию, можем наслаждаться. Дом-2 к вашим услугам.
— Классно, — признал Кэн. — А почему «два»?
— Понимаешь… — Оми слегка замялся, — точно знаю, у Наги тоже есть камеры, но пока я их не нашел.

16. Главный герой делает редизайн персонажей. G-PG-13.

«Хочу очки, как у Кроуфорда! — подумал однажды Ая. — И волосы длинней, чем у Шульдиха. И… и костюм нормальный, а не этот дурацкий оранжевый свитер. И чтоб Ёдзи меня не затмевал, вот». А Коясу взял да послушался, выпустил Глюэн.

17. Энное количество героев (3-4) перемещается на 500 лет в будущее; экшн, трагикомедия; рейтинг от R до NC-17, но не за секс.

— Бля, Кроуфорд! Будущее — это по твоей части! Давай, объясни, как тут выживают, пока мы ни во что не влипли.
— На пятьсот лет вперед даже я не вижу, Шульдих. Лучше попробуй сам: считай информацию с первого встречного, что ли…
— Эй, пока вы спорите, мы с Фарфом достали еды и денег! Телекинез и нож, оказывается, прекрасно тут работают.

18. Один из персонажей засыпает и видит сон, в котором главными действующими лицами выступают другие персонажи. Это может быть один сон или несколько отдельных, главное, чтобы в них присутствовали не меньше трех-четырех других героев канона. Ключ: «Вот это я попал…» Рейтинг от G до PG-13. Очень желателен юмор.

«Вот это я попал…» — испуганно прикусил язык Ёдзи. Такой хороший был сон — и вот, на тебе! Всего несколько минут назад ему снилась веселая оргия, много вина, смеха и секса — что может быть лучше? А теперь над кроватью нависал разъяренный Ая:
— Брэдли? Фарфи? Я не ослышался? Шу-шу?!

19. Герой встречает допельгангера — своего темного двойника, который стремится занять его место в жизни и перекроить ее по-своему. Рейтинг: R – NC17, ангст, слэш.

— Привет, Бергер, — устало вздохнул Кроуфорд. — Это снова ты? Как же заебал-то…

20. Джен без убийств и смертей, где два главных героя – главные протагонист и антагонист канона. Ключевая фраза: "Ты имеешь право на любой ход"; рейтинг от R до NC-17.

Брэд с ленивым любопытством следил за тем, как парень с неестественно яркими волосами ловко увернулся от шипастой палицы и выбил пистолет из рук очередного противника. Черно-белые клетки шахматной доски были заляпаны красным и скользки от крови. Публика восторженно взвыла. Запрокинув голову, парень оскалился в сторону зрителей, Брэд ухмыльнулся в ответ.
— Ты имеешь право на любой ход, пока ходишь по моей доске, — одними губами шепнул он.

21. «Мир - лишь луч от лика друга, все иное - тень его!», рейтинг: от R до NC-17.

...Соловьи на кипарисах и над озером луна,
Камень черный, камень белый, много выпил я вина,
Мне вчера бутылка пела громче сердца моего:
«Мир лишь луч от лика друга, все иное — тень его!»

Воротился я в «Конеко», на небе горит заря,
Ая смотрит исподлобья, но гляжу в ответ и я.
И шепчу совсем тихонько, приперев к стене его:
«Мир лишь луч от лика друга, все иное — тень его!»

Ая было за катану, гнев кипит, сверкает взгляд.
Говорю ему: «Мой милый, я уже сто лет назад
Понял: некуда деваться, не осталось ничего.
Мир лишь луч от лика друга, все иное — тень его!»

И до сумерек до самых, до цикад и соловьев
Разъяснял ему значенье я нехитрых этих слов.
Лишь на пятом поцелуе вдруг дошло и до него:
«Мир лишь луч от лика друга, все иное — тень его!»

Под луною всколыхнулись в дымном озере струи,
На высоких кипарисах замолчали соловьи,
Лишь один запел так громко, тот, не певший ничего:
«Мир лишь луч от лика друга, все иное — тень его!»

22. Главный герой и главный злодей женятся. Рейтинг от R до NC-17.

— Ая, даже не знаю, как тебе сказать… — неловко начал Ёдзи и запнулся, обжегшись о взгляд друга.
— Короче, поступила разнарядка вас женить, — вмешался Шульдих. — Все по высшему разряду, торты-лимузины — как пожелаете, все такое… Брэд?..
Кроуфорд и Фудзимия смотрели друг на друга внимательно, даже не мигая. Прямо гипнотизировали. Потом оба вдруг резко развернулись и рявкнули хором:
— Контракт! Хорошего юриста, живо!

23. Поваренная книга по вашему фандому, R-NC17, ангст.

— Нет, ну вот как это называется, а? — ныл Шульдих, тщетно пытаясь поддеть палочкой нечто круглое и скользкое, кажется, какого-то моллюска. — Фарф, ну скажи!
— Японская кухня, — флегматично отозвался Фарфарелло, насадил непослушную снедь на острие ножа и отправил в рот. — Сегодня Наги дежурит по кухне. Потерпи, завтра Кроуфорд снова наделает хот-догов, он уже и кетчуп купил.

24. Все штампы фандома (R или NC-17).

— Предвижу неприятности, — сурово сверкнул очками Кроуфорд. — Блядская натура Шульдиха возьмет верх, потому он подцепит пьяного Ёдзи, в результате чего Ая зарежет катаной всех троих, включая себя.
— Ты просто давно его не избивал и не насиловал, — закатил глаза Наги, — от этого все проблемы.
— Занят был, — буркнул Кроуфорд и отвернулся. — Мы с Фарфарелло выясняли, кто кровожаднее. Я, между прочим, почти выиграл, — он поморщился, отдирая присохшую к телу окровавленную крахмальную сорочку.

25. Персонажи 50 лет спустя (в случае с долгоживущими/бессмертными/нечеловеческими/инопланетными формами жизни - по прошествии времени достаточного, чтобы наступила психологическая старость). Джен, гет. Рейтинг R-NC-17.

— Признайся, Брэд, Сильвия же классно трахалась, — Шульдих подслеповато прищурился сквозь солнцезащитные очки, оттолкнулся ногой, и кресло-качалка снова задвигалось.
— Будто сам не знаешь, — ответил Кроуфорд из-под свежей биржевой сводки.

26. Роман в письмах, R-NC-17.

Глюэн: СМС
Наги — Кроуфорду: «Мамору зовет на миссию, собираюсь».
Шульдих — Кроуфорду: «Твой клон сказал, я плохо выгляжу, обижаюсь»
Фарфарелло — Кроуфорду: «Нашел в Академии Коа дитя бога, расследую».
Кроуфорд — рассылка команде: «Прекратите маяться дурью. Гори оно все»
Команда — Кроуфорду: «Пирокинетика нашли, ищем все».

27. АУ: Добро и Зло меняются местами. R - NC-17.

— Ая, а где у нас было добро? Сказали, надо срочно вернуть.
— Что? Добро? Нет, не слышал.

28. Герои и злодеи вследствие какой-то ситуации (на ваш выбор) меняются местами. Плохие Хорошие Парни и Хорошие Плохие Парни. R-NC-17.

— Ая, а ты спросил у Кроуфорда, чем нам теперь заниматься? Ну, раз мы телохранители Такатори и Твари тьмы…
— Да. Надо убить Такатори и сорвать Ритуал.
— Погоди, а раньше мы разве не…
— Я и подумал: чего бы не поменяться, раз никакой разницы?