Доктор всегда был Доктором, одним и тем же мужчиной, одним и тем же Повелителем Времени. Но, с другой стороны, как же так получалось, что с каждым новым обликом менялись не только его характер, голос, манеры, но даже ценности претерпевали, пусть не такие значительные, но все же изменения?

Седой и старый Доктор был ворчливым стариком, на первый взгляд не желавшим вообще никаких приключений и проблем, хотя обычно и был их инициатором. Но он относился ко всем окружающим с нежностью и заботой, которой некоторые из них иногда даже не стоили. Он был как дедушка, ее собственный дедушка, которого она так плохо знала и которого запомнила только по его мягким рукам и доброму смеху. Но все же тот, первый, Доктор был именно таким.

Другой, тот клоун в мешковатом пиджаке, был как взрослый ребенок: несерьезный, дурашливый, иногда совершенно непонятный и необъяснимый. Его действия, его идеи, его планы были абсолютно непостижимы ни для кого, включая его спутников. Но, несмотря на все это, она видела, что под маской глупости прячется страшный смертоносный вулкан, опасный зверь, которого лучше не спускать с цепи.

Был и тот, который под личиной ученого скрывал мальчишескую тягу к изучению всего – от сложных инопланетных технологий, не дающихся умам лучших земных инженеров, до самых простых растений и трав, которые водятся в каждом дворе. Боевые искусства, актерское мастерство, химия, физика, литература – все давалось ему с удивительной легкостью, но все это не занимало его ума полностью, уступая место главной цели: его ТАРДИС.

Был тот, чьи моральные устои постоянно претерпевали немыслимые изменения. Тот, чья жестокость и воинственность была у всех на виду, но чем больше ты проводил с ним времени, тем меньше обращал на нее внимание. Он словно гипнотизировал своей улыбкой, заставляя окружающих верить ему безоговорочно… ну, или почти. И при этом всегда был искренен.

Она помнила и того светловолосого юношу-Доктора, чей облик перенял Омега. Он был улыбчивым и светлым, позитивным, всегда с приподнятым настроением. Он был храбрым почти до самоотречения и ранимым, как девушка или ребенок. И эта самая ранимость, казалось, с самого начала его существования сохранилась в его глазах, в которых постоянно были написаны сожаление, тревога и страх за тех, кто слишком сильно сближался с ним. Страх обоснованный. И, возможно, он был первым, кто осознал его на самом деле.

Был и другой, тот, что не умел уходить в себя, но скрывал гораздо больше остальных. Доктор, не обладавший вкусом ни в одежде, ни в ценностях. Так часто менявший свои взгляды, так часто менявший себя, что от этих перемен кружилась голова. Он мог быть одновременно самодовольным и отреченным, эгоистичным до самолюбия и заботливым до самозабвения. И грань между этими его свойствами была очень размыта.

Был еще и забавный старичок, не расстававшийся с зонтиком, словно тот был главным инструментом в его деле. Ворчливый и разбитной в одно и то же время, он был невероятно самоуверен, почти до безрассудности. Но эта уверенность заражала всех вокруг, и рядом с ним почти не существовало страха. Как трудно было заставить его привыкнуть к тебе, также тяжело было потом вырвать себя из его сердец.

Она с трудом помнила высокого и статного Доктора с большими грустными глазами. Он казался почти недоступным, далеким, мечтавшим о чем-то запредельном. Может быть, даже видевшим свет звезд каким-то другим, более ярким, живым, словно рассказывающим что-то. Таким он был до того, как узнал, что поджидает его впереди. До того, как боль, кровь, смерть исказили его, стерли эти звездные истории из памяти, смазали черты мечтательности с его лица, заменив их отчаянием, покорностью и желанием сдаться перед властью этой чудовищной войны.

Усталый мужчина с глупыми торчащими ушами. Он мог улыбаться одними губами, не допуская улыбку к глазам, но лишь рядом с теми, кому доверял. Он был закрыт, замкнут в своей раковине, словно она одна могла уберечь его от пережитых и потерянных жизней. Словно только там ничто не могло его ранить. Хотя при этом он, казалось, вовсе не замечал крохотных трещин, сквозь которые все еще просачивались тревоги и страхи.

Остальных она помнила слишком хорошо, встретив их уже в этой жизни. Старик, отрекшийся от самого себя, но сохранивший благородство, чтобы признаться в этом. Повелитель Времени, жалевший о каждом совершенном шаге, но шедший вперед ради блага других. Оглядывавшийся вокруг в поисках теплой руки, которая бы поддержала его, но не находивший ее.

Мужчина с острым взглядом и стершейся, словно изношенной, улыбкой. Он тоже шел вперед, но уже потому, что назад идти было некуда. Он вечно вспоминал, вечно жалел, истязая себя, нанося себе непоправимый вред. Но это самобичевание заставляло его жалеть других. Оно вызывало в его душе любовь ко всем, кто его окружал, и заставляло бросаться в другую крайность – острое, почти болезненное желание спасать всех и всегда. Он был храбр и могущественен, но слаб и тонок настолько, что его легко можно было сломать.

И, наконец, Доктор. Ее Доктор. Тот, которого она встретила и полюбила. Доктор, пытавшийся найти ту самую раковину и залезть в нее опять, но не выдерживавший в ней и пары минут. Доктор, который отрицанию и самобичеванию предпочел забвение, думая, что хоть это сможет его уберечь. Он износился целиком – изнутри и снаружи, и заменил свою искреннюю улыбку новой, свежей и широкой, но нечасто доходившей до глаз. Доктор, в котором смешались все Доктора, которых ей доводилось видеть: дурашливость со всезнанием, храбрость с нерешительностью, самоубийственное самоотречение с эгоизмом. Он словно был квинтэссенцией всех когда-либо живших Докторов.

И вот новый Доктор стоял перед ней, но ей не хватало храбрости признать, что это по-прежнему он. В каждом из них было что-то, что делало их Доктором. Что-то, за что можно было зацепиться. Может быть, ей всего лишь надо было найти это что-то в его новом облике и характере. Какой-то якорь, который удержал бы ее рядом с ним, заставил взглянуть на него по-прежнему.

[...]

Она смотрела в его лицо и впервые за все это время видела в нем черты прежнего Доктора. Каким бы он ни был – старым или молодым, серьезным или ребячливым, безответственным, увлеченным, бесшабашным или ворчливым, открытым или замкнутым – одно качество с ним оставалось всегда. Доктор был невероятно, бесконечно добр.

И это, пожалуй, годилось для якоря.

отсюда

У кого-нибудь подобные есть?