Все исторические декорации крайне клюквенны и неисторичны.


Его высокопреосвященство падре Базиль, десница верховного инквизитора, стараясь держать своё лицо таким же непроницаемым, как всегда, и не давать появиться на нём даже проблеску интереса, неприязненно смотрел, как Петер — грешник и еретик, содомит и Бог знает кто ещё, — дрожа и нелепо и почти трогательно поджимая длинные пальцы на тощих узких ступнях, посиневший и покрытый мурашками, неловко выходит на каменный край огромной купели. Круглый бассейн, наполненный ледяной водой, был специально установлен во внутреннем закрытом дворе инквизиторского зАмка, справа от пыточных подвалов, для того, чтобы такие как этот Петер могли смыть с себя грехи.

Петер всё стоял, дрожа, то и дело обхватывая себя руками и тут же поспешно их отдёргивая — согреваться даже таким образом грешникам на суде инквизиции было запрещено.
Падре Базиль видел, как смешно сжалось его мужское естество, как подтянулись яички... должно быть, они сейчас совсем затвердели, уменьшившись и на ощупь... какие же они? может быть, они похожи на кусок тончайшей, отлично выделанной замши, когда она промокает под дождём?
Базиль только крепче сжал зубы, не позволив себе даже встряхнуть головой, чтобы прогнать дьявольские мысли — не иначе, как этот проклятый содомит их наслал своими грязными чарами! Потому что он сам, Базиль, был чист, светел и верен своему долгу. Ему бы даже в голову не пришло мечтать о подобных вещах.
Ему бы даже в голову не пришло сделать то, что он должен был сделать сейчас. Сам бы он, разумеется, никогда не вызвался лично проводить процедуру очищения. Обычно таким занимались младшие служки, монахи самых низких чинов, но никак не падре Базиль.
Базиль старался внушить себе, что это — часть необходимой работы по умерщвлению гордости, по смирению духа, по преодолению дьявольского искушения.
Конечно, с дьявола станется. Дьявол, верно, никак не мог подобраться к нему — а это просто ещё один путь. Но Базиль покажет врагу рода человеческого, как он стоек в преодолении искуса.

Петер всё стоял, дрожа, оскальзываясь на мокрых плитах, обнажённый, такой, каким он вышел из утробы матери когда-то. Этот глупец ещё и осмеливался мотать головой — он что, всерьёз ждал, что к нему подбегут и накинут на плечи тёплый плащ или хотя бы дадут ему кусок полотна?!
Сказать по правде, он вызывал в Базиле раздражающее и парадоксально разгорающееся внутри злобой желание кинуть ему хотя бы заношенную рясу, хоть какую-то тряпку. Но нет. Он не будет сочувствовать содомиту.

Длинные волосы Петера намокли и казались совсем тёмными — Базиль вспомнил, что, когда этого греховодника привезли сюда, его локоны были каштановыми и сияли на солнце, как начищенный колокол, который издревле созывал братию на трапезы.
А теперь каждый раз, когда с концов его волос срывалась капля воды, Петер сильно вздрагивал всем телом. Зубы его выбивали дробь.
Пусть терпит, пусть сполна почувствует этот холод — и пусть возблагодарит Господа и Его смиренных слуг, что пытки, принятые в старые добрые времена, нынче совсем не в ходу.
Раньше таких, как этот грязный грешник, сажали на колья; раньше таким, как он, вонзали в отверстие, которым они осуществляли свой грех, раскалённые прутья — и это было, как считал падре Базиль, правильно. Иначе с этими содомскими греховодниками нельзя!
Искоренить заразу, выжечь! очистить огнём!
Нынче же — всё, что делали с пойманными грешниками для их очищения, напоминало нелепый фарс.


— Теперь твоё тело очищено для того, чтобы ты принял покаяние и избавление от содомской скверны. — Отработанные годами интонации, чтобы внушать трепет. Именно так и должен звучать глас карающей Инквизиции.
Петер вздрогнул — словно уже успел забыть, что в этом дворике есть кто-то ещё, кроме него — его правая нога поехала, он нелепо замахал руками и чуть не упал.
— Оставь своё пасяничание, теперь оно тебе не поможет! — падре Базиль испытывал почти болезненно наслаждение, сопротивляясь небывалому доселе соблазну. Это чувство новизны и реального врага, стоящего перед ним во плоти и воплощающего собой скопище дьявольских гнусностей было для падре Базиля отчего-то слегка сродни тому чувству, которое он, когда-то сын мелких полунищих дворян, испытывал, залезая на самые высокие деревья, испытывал, спускаясь в колодцы, испытывал, сцепляясь в драке с теми, кто был сильнее него, испытывал, отправляясь в дальний путь в семинарию, потому что у его семьи не было денег, дабы обеспечить ему карьеру военного...
Он не дрогнет, он не отступит. Вот почему он сам вызвался проводить процедуру.