Куда ни глянь -- песок, обступивший покатые холмы. И море. Море.
Студеный воздух. Неуемный северный ветер благословляет угасающий день.
Берег. И море.
Мнимое совершенство, достойное божественного ока. Самочинный мир, немой
союз воды и земли, законченное, точное творение, истина. Истина. И снова
райский механизм заедает от спасительной песчинки-человека. Довольно самой
малости, чтобы разладить надежное устройство неумолимой истины, -- мелочи,
зароненной в песок, едва заметной трещины на поверхности канонического
образа, пустячного исключения в безукоризненной цельности необозримого
берега. Издалека это всего лишь черная точка в пустынном пространстве --
ничтожный человечек и простенький мольберт.
Мольберт бросил якорь из тонких веревок, придавленных к песку четырьмя
камнями. Валкая конструкция слегка подрагивает на хлестком ветру. Человечек
утопает в охотничьих сапогах и мешковатой рыбацкой куртке. Он обращен лицом
к морю. Пальцы играют островерхой кистью. На мольберте -- холст.
Человечек, словно часовой, зорко охраняет краешек мира от бесшумного
нашествия совершенства. Узкая прореха, рассекающая красочную декорацию
бытия. И так всегда: проблеск человеческого уязвляет покой за миг до того,
как он обернется истиной, немедленно обращая его в ожидание и вопрос; в этом
кроется бесконечная власть человека, который и есть прореха и проблеск; но
он же и отдушина, извергающая потоки событий и многое из того, что могло бы
быть, бездонная пробоина, восхитительная язва, исхоженная вдоль и поперек
тропа, где не может быть ничего настоящего, но все еще будет -- как шаги той
женщины в шляпке и сиреневой накидке, что медленно бредет вдоль кромки
прибоя, расчерчивая справа налево утраченное совершенство громадного
пейзажа, поглощая путь до человечка и его мольберта, покуда не оказывается
совсем близко от него, так близко, что ничего не стоит остановиться и молча
смотреть.
Человечек даже не оборачивается. И не отводит глаз от моря. Тишина.
Время от времени он погружает кисть в медную чашечку и наносит на холст
несколько тонких мазков. Щетина оставляет по себе бледную тень, мгновенно
уносимую ветром, который возвращает холсту его изначальную белизну. Вода. В
медной чашечке одна вода. А на xoлсте -- ровным счетом ничего. Ничего, что
можно было бы увидеть.
Не стихает северный ветер. Женщина кутается в сиреневую накидку.
-- Плассон, вы уже целую вечность работаете тут как проклятый. На что
вам все эти краски, если вы ни разу к ним не притронулись?
Кажется, это выводит его из оцепенения. И ошеломляет. Он поворачивается
и смотрит на ее лицо. Когда он заговаривает -- это не ответ.
-- Прошу вас, не двигайтесь.
Он подносит кисть к женскому лицу, на миг замирает, касается хохолком
ее губ и осторожно проводит им от одного уголка рта до другого. Хохолок
обрастает карминным налетом. Окинув его быстрым взглядом, человечек макает
кисточку в воду и поднимает глаза к морю. На женские губы ложится душистая
тень; в голове проносится невольная мысль: "Морская вода, этот человек пишет
море морем", и от этой мысли ее бросает в дрожь.
Женщина давно повернулась к нему спиной. Математически выверенными
шагами она перебирает обширный берег как четки. Налетевший ветер промокает
розовую кляксу, плескавшуюся нагишом в холщовой белизне. Можно часами
наблюдать за морем, и небом, и всем прочим, но ничего подобного этому цвету
не найти. Ничего, что можно было бы увидеть.

Бартльбум вошел в комнату, поставил чемоданы, подошел к картинам,
взглянул на них пристальнее (действительно одинаковые, невероятно), присел
на кровать, с явным облегчением скинул башмаки, приблизился к зеркалу,
посмотрел на себя, убедился, что это все еще он (почем знать), заглянул в
шкаф, повесил в него плащ и, наконец, шагнул к окну.
-- Ты что, статуэтка или просто так? Мальчик не шелохнулся. Но ответил:
-- Статуэтка.
-- А.
Бартльбум отошел к кровати, развязал галстук и лег. Влажные пятна на
потолке распустились как черно-белые тропические цветы. Он закрыл глаза и
уснул. Ему приснилось, что его, Бартльбума, позвали в цирк "Бозендорф"
заменить женщину-пушку; выйдя на арену, он узнал в первом ряду тетушку
Аделаиду, даму утонченную, но сомнительного поведения; вначале она
целовалась с пиратом, затем -- с женщиной, похожей на нее как две капли
воды, а в довершение всего -- с деревянным истуканом какого-то святого,
который, впрочем, вовсе не был истуканом, поскольку неожиданно стронулся с
места и зашагал прямо к нему, Бартльбуму, издавая попутно нечленораздельные
звуки, поднявшие в публике волну всеобщего недовольства, столь бурного, что
ему, Бартльбуму, пришлось удирать со всех ног, отказавшись даже от заветного
гонорара, оговоренного с директором цирка, а именно от 128 монет.
Бартльбум проснулся. Мальчик сидел на прежнем месте. Только повернулся
и смотрел на Бартльбума. Более того, он говорил с Бартльбумом.
-- Вы когда-нибудь бывали в цирке "Бозендорф"?
-- Простите?
-- Я спросил, бывали ли вы когда-нибудь в цирке "Бозендорф"? Бартльбум
резко сел на кровати.
-- Откуда ты знаешь о цирке "Бозендорф"?
-- Ниоткуда. Просто видел его здесь в прошлом году. Там были животные и
все такое. А еще там была женщина-пушка.
Бартльбум подумал, нет ли у него случайно известии о тетушке Аделаиде.
Правда, она уже давным-давно умерла, но этот мальчуган, видно, много чего
знал. В конце концов Бартльбум решил не вдаваться в подробности. Он встал с
кровати и прошествовал к окну.
-- Не побеспокою? Душновато.
Мальчик чуть-чуть съехал с подоконника. Холодный воздух и северный
ветер. Впереди -- необозримое море.
-- И что это ты, интересно, здесь высиживаешь?
-- Смотрю.
-- Смотреть-то особо не на что...
-- Вы шутите?
-- Ну, на море, конечно, только оно всегда одинаковое: море и море;
если повезет, увидишь корабль, тоже не бог весть что.
Мальчик обернулся к морю, потом к Бартльбуму, потом опять к морю и
снова к Бартльбуму.
-- Надолго сюда? -- спросил он.
-- Не знаю. На денек-другой.
Мальчик слез с подоконника, направился к двери, остановился на пороге и
смерил Бартльбума испытующим взглядом.
А вы славный. Надеюсь, до отъезда вы малость поумнеете.
Бартльбуму не терпелось узнать, кто же воспитывает таких мальчиков. Не
иначе, чудо-дети.

Бартльбуму 38 лет. Он верит, что где-нибудь и когда-нибудь встретит
женщину, которая всегда была и будет его женщиной. Порой он сетует на
немилосердную судьбу, заставляющую его упорно ждать своего часа. Впрочем, со
временем он стал относиться к этому сдержаннее. Много лет, изо дня в день,
он берет в руку перо и пишет ей. Бартльбум не знает ни ее имени, ни адреса,
но он твердо знает, что должен рассказать ей о своей жизни. Ибо кому же, как
не ей? Он верит, что, когда они встретятся, он с трепетной радостью водрузит
на ее лоно шкатулку красного дерева, доверху наполненную письмами, и скажет:
-- Я ждал тебя.