Запястья уже стерты в кровь, и на шее ссадины. Не стоило дергаться, находясь в колодках, и...
Джинни вздрагивает от прикосновения к собственной спине.
Она хочет спросить, кто здесь, но горло перехвачено страхом. Джинни догадывается, кто это может быть. Ведь раньше Том всегда выполнял свои обещания. Вот и сейчас пришел посмеяться...
— Добрый вечер, сеньора алькальда! — Тихий шепот, такой же как и днем, и Джинни скрипит зубами, но молчит. Общаться с этим зве рем ниже её достоинства.
— Ну, что же вы молчите?
Пальцы скользят по спине, словно гладят, но произнести хоть слово сейчас — значит окончательно проиграть, даже если от каждого прикосновения начинает трясти.
— Признаю, я не слишком правильно себя вел. И мне непременно нужно извинится за то, что вы оказались в таком положении. Но с другой стороны, — Том подходит ближе и прижимается к бедру Джинниа, — так открывается отличный вид.
Дыхание срывается, потому что руки Тома касаются тела и гладят — по спине, по бокам, по ягодицам, заставляя вздрагивать и тянуться за каждым прикосновением. И в то же время Джинни не может поверить, что все что сейчас происходит — реально. Что это не очередная игра, призванная унизить еще больше, что это не очередная издевка и...
Том начинает расстегивать пуговицы на её бриджах. Через слой ткани ощущается тепло пальцев. Лис прижимается сзади, наклоняется над Джинни, он не торопится, ему некуда спешить. Сначала расстегнуты все пуговицы с левой стороны, потом с правой, лацбант откинут и пальцы гладят влажную ткань кальсонов, нащупывая застежку на них. Джинни хрипло стонет. Это медленная пытка. Том почти ложится грудью на её спину и целует в затылок. Пуговицы на кальсонах поддаются медленно, и проклятый Лис умудряется гладить кончиками пальцев каждый обнажившийся участок кожи. И прихватывать губами шею Джинни. Когда наконец кальсоны расстегнуты, пальцы едва касаясь гладят завитки волос в паху, и это уже почти невыносимо.
Это точно сон, это ночная фантазия, этого не может быть, что вот так вечером, на площади...
Или это коварный план лиса? Ему мало того унижения, которое испытала Джинни за этот день, он хочет еще...
Но тогда почему прижимающийся к её заднице член так тверд?
— Тиш-ше. Не бойся.
Бриджи и кальсоны стягиваются до колен, и ночной прохладный воздух контрастирует с прикосновениями Тома, который отстраняется. И алькальде требуется вся сила воли, чтобы не потянуться телом за исчезнувшим теплом.
Пальцы скользят по бедру, обжигая. А потом их сменяют губы, и Джинни вздрагивает.
— Я просто хочу извиниться. — Дыхание касается кожи, заставляя подняться волоски на бедре.
— Джинни.
Имя прокатывается по телу новой волной дрожи, а потом Том замолкает. Губы выцеловывают поясницу алькальды, усы щекочут кожу. Джинни загнанно выдыхает. Сил, на то чтобы молчать, почти не остается. Колени дрожат.
Это совсем не то, о чем она мечтала ночами, но прикосновения Тома нежны, в отличие от его обычных слов, и Джинни просто закрывает глаза.
Это сон, всего лишь сон.
Но слишком реальны пальцы во влагалище, чтобы это было сном. Потому что она и сама себе не позволяла такого, даже в мечтах, а тут... Пальцы Тома обхватывают её левую грудь, словно бокал вина, — не слишком сильно и в то же время уверенно, словно это не впервые, словно....
И еще раз выдохом:
— Джинни.
Ссадины болят, невозможно двигаться, но и не двигаться невозможно.
Имя, словно клеймо на коже.
Потому что этого достаточно для того, чтобы сдаться. Ты же этого хотела, верно? Обладания, принадлежности, желания. Ну смотри, он тебя хочет и зовет по имени, так не все ли равно?
Ты проиграла, Джинни, в очередной раз проиграла. Смирись и прими. И пусть ты не знаешь, как завтра посмотришь на себя в зеркало, но сейчас — смирись и прими. То, что посреди площади происходит сейчас... ведь Том её даже не имеет. Просто водит рукой между ног. И целует в поясницу.
Движение, еще одно.
Ритм учащается, становясь сорванней и быстрее, и Джинни кончает молча, впиваязь зубами в нижнюю губу до крови.
И обвисает в колодках.
А потом щелкает замок.
— Что, список унижений на этот вечер еще не окончен?
Следующей фразой она давится, потому что Том целует её. Слизывая кровь с губ, придерживая за затылок, гладя по плечу.
— Джинни.
— Что, черт побери, это было?
— Я не смог удержаться, — Том шально и виновато улыбается. Голой заднице неудобно на утоптанной земле площади, но абсурдность всего происходящего не дает сосредоточится.
— Я никогда не могу с тобой удержаться, Джинни.
— Мне считать это везением?
Том серьезнеет.
— Судьбой.
И тянется еще раз поцеловать.
— Стоп.
— Ты против?
— Меня чуть не отымели в центре площади города, алькальдой которого я являюсь. И ты...
— Я постараюсь исправить это "чуть". До утра еще далеко.

***

Кровать у Джинниа узкая. Она не годится для двоих. Но это сейчас не имеет значения. Раздевать Тома — увлекательно. Широкие плечи, плоский живот. Насмешливая улыбка.
— Но-но!
Он ловит пальцы Джинни, потянувшиеся было к маске.
— Это мы снимать не будем.
— Ты...
Лучший способ заставить алькальду замолчать — поцеловать.
Или — назвать её по имени.
Тогда дыхание вышибает, и можно гладить, целовать, кусать. Джинни только вздрагивает. А потом вцепляется в плечи и тянет на себя. Кожа горит от поцелуев и прикосновений. Том начинает хихикать, когда Джинни целует его в живот.
— Волосы. Щ-щекотно!..
И с каждой шуткой, с каждым прикосновением эта ночь становится все реальнее.
Том виновато целует следы от колодок на запястьях, оглаживает бедра, словно успокаивая норовистого скакуна; и все же, когда его пальцы оказываются внутри, Джинни замирает.
У этого лиса есть опыт. И алькальда не хочет знать, где и с кем он его приобрел. Но все возможные претензии снова, словно ударом, выбиваются именем:
— Джинни?
И алькальда просто молча кивает, потому что не может по-другому. Потому что это и обладание, и принадлежность.
Том отвлекает её от пальцев внутри, слизывая кровь со ссадин на шее. Это неприятно, и в то же время возбуждает. Потом он переключается на соски. Все, что может Джинни — это стонать. От каждого поцелуя или укуса, от того, как усы касаются волосков на груди, от того, как внутри движутся пальцы.
А потом Том чуть меняет позицию и устраивается между её бедер.
— Джинни? Представь, что я лошадь.
Алькальда едва не садится в кровати от хохота, но руки Тома её удерживают.
— Что? Мне представить, что меня имеет конь?..
— Нет, — выдох и улыбка в губы. — Представь, что тебе предстоит объезжать коня.
— Вороного?
— Да уж. И задница после поездки у тебя точно будет болеть.
Алькальда еще улыбается, когда Том осторожно входит в неё.
Задница действительно будет болеть.
Это — неприятно.
Но рука Тома снова скользит ей между ног, а сама Джинни вцепляется во влажные от пота плечи.
Толчок, еще один.
— Джинни!
Выдох обжигает губы, и Том учащает темп. Алькальда обхватывает ногами его горячие бока, словно действительно оседлав иноходца.
Это не приносит сильного удовольствия, но каждое движение отдается в теле волной возбуждения.
А сам Том почти перестает себя контролировать, он движется все чаще, дышит все сбивчивей, — и вдруг начинает твердить имя Джинни, как речитатив.
Влажные бока ходят под коленями, Джинни чуть сдвигается, чтобы её партнеру было удобнее...
И яркая вспышка наслаждения заставляет её застонать и выгнуться.
Следующий толчок не приносит такого удовольствия, но вздрагивающее от наслаждения тело в её объятиях и длинный выдох:
— Джинниииии! — компенсируют потерю.
Пару минут Том лежит на ней, пытаясь отдышаться.
Потом приподнимается на руках и целует.
— Сейчас. Подожди немного.
Он соскальзывает вниз и накрывает губами то, что так требует его внимания. Алькальда закрывает рукой глаза, но ощущения делаются только сильнее. Она слышит влажные звуки, чувствует прикосновения пальцев и языка. Ей горячо и почти хорошо.
Еще немного.
И...
Теперь её выгибает на кровати, и белая пелена за веками на несколько минут застилает мир.
Когда она приходит в себя, Том лежит рядом, закинув на него ногу, и смотрит тихо и пристально. Никуда не собираясь уходить.