Фолкнер

Всё началось с угона полицейской машины.
В солнечный полдень, на глазах у трёх десятков свидетелей молодой человек лет двадцати-двадцати пяти, одетый в деловой костюм, открыл переднюю дверцу автомобиля, сел на водительское сидение, завёл мотор и стартовал с парковки с оптимальной для подобного маневра скоростью.
Более хамского угона полицейский участок ещё не видел.
— Это всё равно не наше дело, – отмахнулся Кунц. Для него всё просто – отдел хищений занимается хищениями, угон – не их юрисдикция, а значит, не их проблема.
Для Кунца проблемой были – деньги, которых не хватало любимой женщине, папка со списком нераскрытых дел – в нем всё по порядку и датам, Кунц делал его сам, для себя. На этот список он смотрел по вечерам, за поздним ужином, даже на любимую женщину он смотрел, пожалуй, реже.
Или, может быть, всё началось немного позже, следующим днём, со старого пальто, которое Кунцу безнадёжно велико и всё-таки до сих пор им нежно любимо. С пальто, медосмотра и женщины в белом халате, которая глянула на весы и сказала беспощадно:
— Пятьдесят девять килограмм.
Больше она не сказала ничего – люди в белых халатах только выносят вердикты, выводы приговорённые могут сделать и сами.
А может быть, всё началось с денег – так он будет думать потом. С грязных денег, которых не хватало не только его любимой женщине, как оказалось, их не хватало многим, они затягивали людей в себя, внутри каждой банкноты заточён маленький жадный человечек, которому хочется отхватить кусочек побольше; Кунц знал точно, что он не такой, и всё-таки гнался за каждым шансом, как сумасшедший.
Ему казалось – это из-за любви.
Ему казалось, такая жизнь – его идеальный вариант, его блестящая история.
Так или иначе, в солнечный полдень, на глазах у трёх десятков свидетелей всё началось.

Всё началось с угона полицейской машины.
В солнечный полдень, на глазах у трёх десятков свидетелей молодой человек лет двадцати-двадцати пяти, одетый в деловой костюм, открыл переднюю дверцу автомобиля, сел на водительское сидение, завёл мотор и стартовал с парковки с оптимальной для подобного маневра скоростью.
Более хамского угона полицейский участок ещё не видел.
— Это всё равно не наше дело, – отмахнулся Кунц. Для него всё просто – отдел хищений занимается хищениями, угон – не их юрисдикция, а значит, не их проблема.
Для полицейского проблемой были – деньги, которых не хватало любимой женщине, папка со списком нераскрытых дел – в нем всё по порядку и датам, брюнет делал его сам, для себя. На этот список он смотрел по вечерам, за поздним ужином, даже на любимую женщину он смотрел, пожалуй, реже.
Или, может быть, всё началось немного позже, следующим днём, со старого пальто, которое Кунцу безнадёжно велико и всё-таки до сих пор им нежно любимо. С пальто, медосмотра и женщины в белом халате, которая глянула на весы и сказала беспощадно:
— Пятьдесят девять килограмм.
Больше она не сказала ничего – люди в белых халатах только выносят вердикты, выводы приговорённые могут сделать и сами.
А может быть, всё началось с денег – так он будет думать потом. С грязных денег, которых не хватало не только его любимой женщине, как оказалось, их не хватало многим, они затягивали людей в себя, внутри каждой банкноты заточён маленький жадный человечек, которому хочется отхватить кусочек побольше; полицейский знал точно, что он не такой, и всё-таки гнался за каждым шансом, как сумасшедший.
Ему казалось – это из-за любви.
Ему казалось, такая жизнь – его идеальный вариант, его блестящая история.
Так или иначе, в солнечный полдень, на глазах у трёх десятков свидетелей всё началось.