— Подойди сюда, грешник! — падре Базиль величаво простёр руку, произнося эти слова.
Петер, дрожа, заковылял к нему.
Сейчас как раз полагалось звать монахов, но падре Базиль не торопился.
Когда он впервые увидел, как с Петера — тогда ещё он был не в пример себе нынешнему наглее, веселее и, видимо, думал, что ничего плохого с ним не сделают, подержат и отпустят — срывают одежду, чтобы подвергнуть его осмотру и допросу, то он почувствовал себя так, как будто бы изнутри, по грудной клетке, его стегнули горящей плетью.
Если бы он был моложе лет на двадцать, то, наверное, даже не смог бы совладать с собой — ему хотелось как минимум закричать своим знаменитым инквизиторским голосом «Уберите от него руки!». Но сейчас годы усмирения плоти и борьбы с гордыней души помогли ему промолчать.
Только зубы сжимал крепче, глядя, как раздетого донага Петера нагибают в присутствии судебной коллегии, как ему раздвигают ноги и закрепляют их на специальном кресле для осмотра этих поганых греховодников, как ему разводят ягодицы, как внутрь вводят то одни, то другие инструменты — каждый раз Петер дёргался, и падре Базиль незаметно даже для самого себя дёргался вместе с ним, представляя, как это, когда туда прикасается и проходит внутрь холодный металл, — и как, наконец, врач выносит вердикт:
— Проникновения были, и неоднократные.

Падре Базиль убеждал себя изо всех сил, что это только интерес, что это только желание мудрого слуги истинной веры, беспощадного врага диавола лучше понять природу греха этих испорченных, запятнавших себя мужчин, когда он вставал со своего кресла, когда подходил к содомиту и пальцами, затянутыми в бордовую, как и всё его одеяние, перчатку из тонкой лайки, проводил по внутренней стороне бесстыже распяленных ног, касался Петера между ягодиц — кожа была натянута из-за того, как сильно его растянули, и грешник задёргался, когда шов перчатки с тугим нажимом прошёлся от копчика точно посередине туда, туда, к средоточию его мерзости и греха. Хотя кто бы мог подумать, ведь на вид просто гладкое небольшое отверстие, которое чуть дёрнулось, будто испугалось само по себе, отдельно от своего обладателя, и сжалось вокруг проникшего внутрь кончика пальца. Это рефлекторное движение одновременно почему-то и растрогало, и ожесточило Базиля.

Падре Базиль и раньше не раз присутствовал при осмотрах содомитов, хоть и не любил этого — не любил до того, как увидел Петера, поправил безжалостный внутренний голос — и, бывало, даже помогал врачам выбивать показания и свидетельства, поэтому ничего странного в таком поведении никто бы не заподозрил.
Но Базиль сам отошёл и, брезгливо сорвав с себя перчатку и отшвырнув её подальше — подобострастный секретарь тут же торопливо поднёс новую — приказал:
— На омовение его!
Если бы они были наедине, он бы позволил себе трогать и смотреть ещё — но он сам ощутил, как голодно, похотливо и жадно разгораются его глаза, и испугался, что кто-то заметит этот взгляд своего безупречного падре. Глупо. Но ничего — у них впереди ещё долгая процедура омовения, когда можно будет выслать служек и... И — что..? Базиль привык продумывать и просчитывать все последствия своих поступков и не совершать ничего просто так, но сейчас от лёгкого лихорадящего жара внутри ему было трудно оставаться таким же расчётливым и предусмотрительным.
Познакомиться ближе с дьявольским искушением и при этом устоять — ты сможешь, падре? Ты точно справишься? Усмешку от этих мыслей тоже пришлось подавить — лицо Инквизитора должно быть всегда бесстрастно.

— Он слишком слаб и хрупок, чтобы подвергать его полной процедуре дознания. — когда падре Базиль прошёл вдоль длинного судейского стола, все шепотки в зале коллегии стихли, и врач, убиравший свои инструменты, с лёгким поклоном прервал это занятие, — Не надо забывать, братья мои, что наша цель — не погубить нераскаянного грешника, а помочь ему встать на путь очищения и бросить предаваться богопротивному, отвратительному и грязному занятию содомского греха. Поэтому, думаю, с этого... — падре Базиль отлично запомнил, как звали грешника, но счёл нужным замешкаться и сделать вид, что он для него — один из многих, чьё имя даже нельзя запомнить, до того он безынтересен и противен ему. Монашек-секретарь тут же с готовностью подсказал, — ...Петера будет достаточно омывания телесного, внутреннего очищения и последующего строгого покаяния в лоне нашей церкви и под непосредственным надзором нашего милосердного ордена.
На счастье — Петера или его, инквизитора Базиля? — этот юноша не обладал деньгами или землями, на которые блюстители чистоты могли точить зубы, так что возражать никто не стал.


По негласным правилам, принятым уже давно — с тех самых пор, как началась борьба с содомитами — того, кто должен был подвергнуться процедуре, прочно закрепляли цепями двое служек, а конец каучуковой трубки вводил в отверстие, которым совершался гнусный грех — третий.

— Ты знаешь, что сейчас с тобой произойдёт? — Спросил падре Базиль нарочито безразлично.
Петер замер, не доходя до него нескольких шагов, остановленный этим вопросом, как ударом. Глаза его — золотистые, словно мёд — расширились, лицо со стекающими по нему каплями воды застыло, рот — влажные губы, побледневшие от холода, нежные как у девушки — приоткрылся в немом вопросе.
Базиль ощутил странное удовольствие от его испуга, изнутри живота будто бы прошла лёгкая горячая дрожащая волна — и опустилась ниже. Он почувствовал, как внизу его живота всё сжалось почти болезненно, и сам испугался своей реакции.
Хорошо, что широкое одеяние скрывает, как его грешная плоть восстала. Плохо, что он за прошедшие годы столь мало продвинулся в самоусмирении.

— Приблизься, сын мой, — Базиль смягчил голос, продуманно вложив в него нотки отеческой заботы — голос доброго священника, выработанный за годы.
Петер подошёл ближе, руки его то и дело порывались прикрыть наготу, но он знал, что при процедуре омовения запрещено даже это — иначе его снова заставят окунуться в холодный бассейн. Грешник должен быть полностью открытым в своём раскаянии, — так ему было сказано.
— Ещё ближе.
Петер повиновался, и теперь падре Базиль чувствовал холод, исходящий от его мокрого тела. Ему безумно захотелось схватить дрожащего юношу, покрытого капельками воды с головы до ног, и согреть своей мантией или даже своим телом...
Вместо этого падре Базиль стащил с руки перчатку и жёстко взял Петера за подбородок, приподнимая его голову.
— Я всё ещё жду ответа. — почти прошептал он.
Перед тем, как погладить щёку грешника, падре Базиль позволил себе дотронуться до его губ. Со стороны могло показаться, что он заботливым жестом отряхивает капельки воды, на самом деле же Базиль слегка зажал нижнюю губу Петера между большим и указательным пальцем и, немного оттянув её, на миг вложил средний палец ему в рот. Дотронулся до языка, провёл по кромке зубов и отпустил, с сожалением полюбовавшись напоследок на изнанку его губы, нежно-розовую и чуть перламутровую, как глубоководная раковина.
Там, где Петер прикусывал себе губу во время неприятного осмотра, остались крошечные багровые точки.

— Ну же? Не испытывай моё терпение, сын мой. Оно велико, но не безгранично.

— М-мне... мне сделают процедуру, которая... — Петер чуть свёл брови, нахмурившись — видимо, припоминал текст своего приговора, — будет символизировать моё внутреннее очищение от содомской скверны, которой я запятнал своё тело.
Базиль подавил улыбку — сейчас Петер был схож со старательным школяром: затвердил наизусть сложный урок и теперь, робея, отвечает его перед строгим учителем.
— Да, так и есть, сын мой, — сказал он, положив ладонь на плечо Петера и слегка, так, чтобы сторонние наблюдатели, буде они сюда забредут, ничего не заметили, поглаживая его плечо, ощущая, как ледяная кожа под его рукой становится тёплой, — но это то, что огласили на суде Инквизиции — слова, которые ты повторяешь, возможно, не имея понятия об их смысле. А я хочу, чтобы ты рассказал, что сейчас с тобой сделают, как сам понимаешь это.

Испуг, робость, ужас и прочие чувства, которые до этого отражались на лице Петера, были ничто по сравнению с его выражением сейчас.
— Я... святой отец, я не могу это произнести... — пробормотал Петер, опустив голову и потупившись, и Базиль, ликуя про себя, снова дотронулся до его подбородка, заставил поднять голову и сжал пальцами его щёки так крепко, что губы Петера забавно приоткрылись. Базиль чувствовал пальцами его зубы через плоть щёк и отчаянно хотел сдавить сильнее, ещё сильнее, чтобы причинить ему боль, чтобы он перестал быть таким искушающим и притягательным, как сейчас, чтобы волна непозволительного чувства, которая всё ещё дрожала и обжигала низ его живота, схлынула, перестала требовать то, чего требовать нельзя, чего хотеть — гнусный грех.

— То есть, — доза гнева и холода в голосе была очень умеренной, такой, чтобы этот еретик вконец не потерял голову от страха, — ты хочет сказать, что творить непотребные дела, противные нашему Господу, ты мог — а произнести, какую процедуру тебе предстоит пройти, дабы стать очищенным перед лицом церкви, ты не можешь? Так ли уж искренне твоё раскаяние, сын мой, как ты заявил на допросе? Не нужно ли мне сейчас вернуть тебя в зал суда и подвергнуть полной процедуре дознания?
Он ещё не успел договорить, но уже со странным горячечным торжеством видел и новый ужас в глазах Петера, и то, как тот побледнел.
После секундного молчания Петер торопливо заговорил — щёки его всё ещё были жёстко сжаты пальцами, поэтому слова звучали глухо и забавно:
— Простите, святой отец... Нет, моё раскаяние искренне, я готов... То есть, я хотел сказать... То есть, в меня сейчас вставят трубку...
— Куда тебе её вставят? — Базиль говорил чуть слышно, почти не разжимая губ, сквозь плотно сжатые зубы — иначе ему было бы не сдержать собственного стона от жаркого возбуждения, вызванного этими словами, стона настолько неуместного, насколько это вообще было возможно здесь и в такой ситуации.
— В... — Петер дёрнул головой, пытаясь высвободиться, и глухо пискнул от боли, когда падре Базиль сильнее сдавил его щёки пальцами и дёрнул его к себе ближе, как будто хотел поцеловать в губы, — в... в отверстие, в которое проникали до этого другие мужчины...
На глазах у Петера выступили слезинки. А может быть, это просто новые капли воды натекли с волос и со лба.

— Хорошо, сын мой, — падре Базиль всё ещё говорил тихо и сквозь зубы, но уже отпустил его, проведя ещё раз пальцами по щеке ласковым жестом — Петер даже зажмурился от ужаса, Базиль смотрел на его слипшиеся от воды ресницы и отчаянно вожделел дотронуться до них тоже.
— И что же будет потом?

Петер взглянул на него недоверчиво, затравленно. Но Базилю почудилось в его взгляде какое-то нехорошее, совершенно лишнее в этой ситуации понимание.
— В меня будут вливать воду. В моё нутро. Через эту трубку. — дрожь из голоса Петера почти ушла, он говорил так же робко, но намного спокойнее. — А потом, — торопливо добавил он, словно испугавшись, что последуют новые смущающие и откровенные вопросы, — потом я буду выдерживать покаяние и исполнять наложенную на меня епитимью.

— Очень хорошо. — Падре Базиль не смог удержаться и дотронулся быстрым, почти вороватым жестом до губ Петера. — А ты знаешь, — спросил он, поддавшись внезапному вдохновению, в восторге от мысли, которая вдруг его осенила, — сколько человек будут проводить над тобой эти действия?

— Трое. — Петер ответил, передёрнувшись, через проступившую на лице гримасу неприязни. Может быть это был холод, но выражение лица показывало, что скорее отвращение.

— Не хочешь, чтобы их было так много? — Базиль понизил голос, они и так уже стояли возле бассейна для омовения слишком долго, но упустить такую возможность теперь было превыше его сил, — М-да, понимаю. Процедура малоприятная, а уж в присутствии нескольких людей... Если бы ты пообещал мне, сын мой, что не будешь делать глупости и будешь послушен, то их могло бы стать... — Базиль накрыл рукой шею Петера и ощутил, как тот судорожно сглотнул, — меньше. Это мог бы быть, допустим... допустим, всего один человек. Что скажешь?

Падре Базиль с отвращением к себе слышал, как звучит его голос: почти заговорщически, почти умоляюще, почти интимно — но уже не мог им управлять. Он наблюдал, глядя прямо в медовые глаза, как взор Петера становится странным, затуманенным, и... неужели мечтательным?
Жадная горячая дрожь, скрутившая низ его живота, стала почти невыносимой, когда Петер быстро облизнул губы, кивнул и, глядя теперь прямо ему в глаза сам, без всякого принуждения, ответил хрипло и чуть слышно:
— Я буду очень послушен, святой отец.