Поддавшись внезапной догадке, падре Базиль опустил взгляд. Мужское естество Петера, до этого съёжившееся от холодной воды и страха, слегка приподнялось.
Базиль чуть не задохнулся от гнева, бешенство, вызванное таким поведением уже будто бы и не подсудимого, не смиренного кающегося грешника, не покорного сына перед мудрым кротким пастырем, — а соучастника греха, замутняло его разум. Ему захотелось схватить этого мерзкого содомита за волосы и силой отволочь на повторный суд, куда угодно... Чтобы его там рвали, пытали, мучили, открывали его внутренности до конца, накачивали водой в таких воличествах, после которых уже невозможно было выжить, чтобы с ним там творили такие страшные вещи, которые к содомитам давно уже не применялись... Что поделать — времена текут, становятся всё гуманнее, всё терпимее, несмотря на то, как орден инквизиторов отчаянно борется с любыми проявлениями жалости, но всё-таки даже им, непогрешимым, непримиримым борцам с грехом — увы, но приходится идти на уступки обществу.
Проклятый век, потакающий греху.
И в то же время — его разрывала, мучила и жгла эта двойственность собственного отношения ко всему, что сейчас происходило, и особенно к этому наглецу — в нём всё трепетало, дёргалось, дрожало, ему казалось, будто бы само его тело горит изнутри. Откуда-то всплыли воспоминания — столько лет усиленно выколачиваемые из себя, изгоняемые и, казалось бы, успешно вышвырнутые прочь. А сейчас они вернулись. Яркие обрывки того, что было много лет назад: как он был обнажён, а не закован в броню тонкой кожи и тяжёлых тканей, как он гладил такое же нагое, горячее, нежное, как прикасался к самому заветному, к запретному, к тесному, а его губы в это время трогали кожу, а зубы — прихватывали её не в полную силу, не до боли... Как он раздвигал, преодолевал, как входил внутрь, обладал, изливался — а под ним стонали и умоляли ещё, ещё...
Базиль опять сжал зубы, ему даже показалось, что они хрустнули. Вот только зря: обычно хоть как-то помогало, а сейчас совсем не помогло.

Базиль посмотрел на спину Петера, шедшего впереди, и ему показалось — или нет? — что Петер покачивает бёдрами чуть больше, чем надо при ходьбе. Покачивает продуманно: невозможно сказать, что заманивает, но всё-таки... всё-таки... Базиль смотрел на две ямки над его ягодицами — они показались ему прекраснее всего, что он видел до этого, — и на то, как они медленно двигались в ритме... Который необходимо было прервать как угодно, сейчас же.

— А ну шевелись! Или мне всё-таки позвать служек? — Чтобы одновременно утолить свой голод по тому, что вспомнилось, и по тому, кто шёл перед ним, и в то же время кинуть хотя бы крохотную косточку кровожадному зверю, который сейчас рычал в его сердце, падре Базиль просто схватил Петера за плечо, сжал так сильно, как мог — и с силой толкнул. Юноша вскрикнул еле слышно, тонкие ноги подломились и всё получилось так, как и хотел падре Базиль — в попытке устоять Петер широко развёл бёдра, наклонился вперёд — и худые ягодицы раздвинулись. Ненадолго, на один миг, но падре Базиль получил хотя бы немного — увидел то место, куда он сейчас вставит носик очистительной клизмы.
Он даже испугался того, как быстро собственное естество затвердело и поднялось. Слишком сильно — так быстро, что больно. Даже забавно: он причиняет боль этому грязному содомиту — а тот причиняет боль ему в ответ, но даже не ведая.
Или нет, почему же не ведая? Всё он понимает, гнусная тварь!
Базиль схватил Петера за плечо ещё раз, опять стараясь сжимать на пределе своей немалой силы, и дёрнул на себя, заставляя обернуться.
В медовых глазах был только ужас. От выражения соучастия и какой-то томности, которая, как ему показалось, мелькнула до этого, не осталось ни следа.
Новым грубым пинком — опять неловкий взмах руками, опять наклон худой спины вперёд, — наклон, больше похожий на падение. И то, ради чего всё и делалось — чуть разошедшиеся ягодицы, как обещание того, что сейчас произойдёт — он подтолкнул его вперёд.
Оно того стоило: теперь Петер шёл сгорбившись, дрожа ещё сильнее, чем сразу после бассейна. С мокрых волос всё ещё капала вода на пол и на его тело.
Правильно. Пусть даже не смеет мечтать, что у него получится приворожить своими грязными выходками самого падре Базиля.
Пусть боится.

Пусть знает своё место.

Вот уже оно, его место — каменное возвышение у стены. Цепи сверху, цепи снизу, железные кольца торчат из камня, и — Базиль с удовольствием проследил взгляд Петера, проследил, как он поднял голову и как его рот округлился — подвешенный рядом каучуковый мех.
И вблизи деревянный переносной столик, на котором стоит большой кувшин и второй — поменьше, и уже разложены инструменты, похожие на те, что использовал врач при осмотре. Похожи, но другие, — ухмыльнулся падре Базиль мысленно.
Чуть поодаль ещё и потемневшая от времени бочка с водой — большая. Хватит, чтобы нескольким людям помыться дочиста. А ведь в некоторых грешников, случалось, вливали её всю. Правда, это было уже давно, но протоколы дознаний и допросов бережно сохранялись в архиве. Падре Базиль знал, что не только некоторые послушники, но и даже орденцы высоких ступеней временами читают эти протоколы и описания процедур жадно, с горячечным блеском в глазах, а потом уединяются надолго — вероятно, чтобы замаливать грехи тех, давно уже сгинувших содомитов — и выходят потом мягкие, с затуманенным взглядом. Знал падре Базиль и то, что именно эти любители чтения архивных документов известного содержания — самые ревностные, самые изощрённые и неутомимые в дознаниях и процедурах омовения и очищения грешников служители Церкви.
Вот только ему бы не хотелось стать таким же как они. И уж тем более не хотелось стать таким из-за одного гнусного извращенца.

— Д-дозволено ли мне задать вопрос, св-в-вятой отец? — голос грешника дрожал. Очень хорошо.
Здесь они были уже полностью одни, высокие тяжёлые двери за ними — закрыты. И падре Базиль сейчас почти жалел, что придумал всё это и что остался со своим искушением наедине. Он сейчас ясно понял, что не поддаться ему он мог только одним способом — насытив жестокостью зверя, который просыпался в нём как защита его от его же желаний.
Как будто у него было только две возможности — или похоть его плоти, или ожесточение его сердца.
Он подошёл к Петеру и, взяв его за волосы — между пальцев потекла вода — оттянул назад, заставляя поднять голову, второй рукой прикоснулся к его подбородку и заскользил кончиками пальцев, а потом и ногтями, по шее. Дыхание Петера трепыхалось под его рукой, и это дурманило взгляд, мучило и опьяняло.
— Спрашивай, сын мой.
Базилю хотелось сдавить его шею рукой, посмотреть, как Петер будет корчиться и вырываться. Но Базиль отдавал себя отчёт — это желание не то, чего он на самом деле хочет, а как замена настоящему желанию — покусывать, целовать, прижиматься, чтобы чужое вожделенное дыхание трепыхалось под его губами.
«Искушение слишком близко, — подумал падре Базиль, — и мне необходимо быть более жёстким, чем обычно, чтобы не поддаться этой неуместной нежности.»
Петер стоял перед ним, с оттянутыми назад волосами, с насильно запрокинутым лицом, очевидно растерявшийся. Ещё бы! Все содомиты, которых притаскивали или приводили в это помещение, пугались, со всех, даже с гораздо более смелых, чем этот, слетала бравада.

— Сколько в меня... — Петер почти шептал, — сколько воды мне надо будет принять в себя, святой... — голос Петера сорвался, и он не договорил.

«Может быть, — подумал падре Базиль, — в моём лице появилось что-то такое, что заставило его замолчать? Но тут нет других инквизиторов, нет монахов, нет служек... Так что всё равно никто не увидит, кроме него.»
— А почему бы тебе, сын мой... — Базиль отпустил его горло и повёл рукой вниз, до сосков. Они уже давно затвердели и напряглись от холода, и падре Базиль, говоря свою заранее заготовленную и продуманную ещё по пути сюда речь, медленно проводил ногтем вокруг правого соска Петера, совсем близко к выступающему центру, — почему бы тебе не задаться этим вопросом, когда ты принимал в то место, которое сейчас будет промыто и очищено, то, что мужчине принимать в себя противоестественно?
Петер сглотнул, и Базиль увидел, что глаза у него наполнились слезами, которые, впрочем, не потекли по щекам.
— Тебе страшно, сын мой?
Вместо ответа Петер кивнул — мокрые волосы дёрнулись в пальцах и натянулись ещё сильнее, юноша поморщился, но сдержал вскрик.
— Видишь мех на стене? — падре Базиль выпустил его волосы, но обхватил Петера за плечи и прижал его спиной к себе. Всего лишь чтобы показать ему, — подумал он, и тут же усмехнулся, поняв, что за эти несколько часов он, верно, солгал себе больше, чем за прошедшие двадцать лет.
Петер опять кивнул, но падре Базиль решил, что довольно с него этих молчаливых кивков, и, снова обхватив его горло, сдавив сильнее, опять заставил юношу запрокинуть голову.
Лоб Петера был теперь прямо под его подбородком. Падре Базиль провёл рукой по всему его телу и остановился на животе. Юноша пытался вдыхать воздух — живот дрожал, и Базилю это нравилось. Насладившись несколько мгновений, он выпустил Петера и, слегка оттолкнув от себя, сказал:
— Я не слышу.
— Да, вижу, святой отец, — Петер заговорил торопливо, видимо, в страхе перед новыми прикосновениями.
— А знаешь, сколько воды умещается в него?
Петер сначала помотал головой, потом, видно, вспомнив, что надо произносить вслух, сказал:
— Нет, святой отец.
Отвечая, он повернулся к падре Базилю и снова посмотрел ему в лицо — сам.
Базиль оттягивал момент. Он примерно представлял, какой сейчас будет эффект, и не торопился, чтобы насладиться сполна.
— В нём пять галлонов*. Что, ты готов? Ты примешь их в себя, сын мой?
Проговаривая это — торжественно, размеренно, неторопливо — он подходил к Петеру. Тот пятился, но падре Базиль был всё равно быстрее. Одной рукой схватить оглушённого, раздавленного этими словами содомита за спину, только ниже, другую — положить ему на живот. И гладить, надавливая, той рукой, что на животе, и водить, нажимая, кончиками пальцев между ягодицами той рукой, что схватила и удержала.
— Ты примешь их... — Базиль нажал ладонью на его живот, одновременно проникнув пальцем другой руки в то самое мерзостное отверстие, куда и надлежало вливать всю эту воду, — сюда?
Если бы именно в этот миг перед Базилем разверзлась твердь земная и сам враг рода человеческого предстал перед ним в клубах дыма, в пламени преисподней, в серной вони — может, тогда он бы даже променял свою бессметную душу на то, чтобы это мгновение длилось вечно.
Ужас Петера — ясный, чистый, такой сильный, что он почти оглушал — оказался для падре Базиля слаще всего, что было в его жизни прежде.
Лицо Петера побелело, разом утратив все краски, побелевшие, почти посиневшие губы мелко дрожали, видно, в тщетной попытке выговорить «нет», и падре Базиль почувствовал, как это желанное тело холодеет под его руками.
Он сам не мог бы сказать, сколько простоял так: впитывая в себя чужой ужас. В желании продлить это новое наслаждение он сказал:
— Радуйся, грешник: ты будешь промыт от скверны, очищен изнутри от своей гнусности. И твоё тело... — Договорить он не успел, так как это самое тело обмякло под его руками.


— — —
*Примечание: имеется в виду имперский галлон, который равен 4,54609 литра (если верить гуглу). Пять галлонов — это 22,7304 литров.