На обрывке пергамента шевелила резными крыльями летучая мышь. Похоже, с аэродинамическими свойствами у неё было неважно: огромный нос обязательно перевесил бы в полёте, и несчастная зверюга кувыркнулась бы, едва набрав высоту. К мыши тянула когтистую лапу полосатая кошка в очках, поодаль приплясывал шишковатый садовый гном с лицом Флитвика...

Фыркнув, Минерва привычным движением спрятала реквизированный шедевр в ящик стола. Гриффиндор был богат талантами самого разного рода. Вот только не было у его питомцев таланта ходить по струнке или хоть совершать шалости скрытно, исподтишка. Поэтому летели с факультета баллы, со звонким стуком сыпались рубины в часах. Плясали на стекле тёмно-красные блики. Плясали чёртики в глазах слизеринского декана, когда он надменно задирал нос, встречаясь с Минервой в хогвартском вестибюле. А она лишь выпускала и втягивала, выпускала и втягивала невидимые когти.

Когда Гриффиндор в очередной раз отстал на добрую сотню, Макгонагалл пережила несколько неприятных минут, делая вид, что ядовитое хмыканье этого гада адресовано не ей.

Зато вечером у некоей двери в подземельях лежала свежезадушенная летучая мышь.

***

Минерва сидела на столе в своём кабинете и нервно умывалась. Резкий стук в дверь не застал её врасплох. Одно летящее движение — и вот уже не кошка, а женщина встала из-за стола навстречу входящему, раздувая тонкие ноздри.

— Так-так-так! — Снейп двумя пальцами держал за крыло безвольно поникшую зверюшку. — Так-так-так! Насколько мне известно, кошки приносят добычу к дверям хозяина, в знак почтения или благодарности... Из этого следует...

Пощёчина прозвучать не успела. Руку перехватили, впившись вампирским поцелуем в запястье, а потом сразу — в губы, с которых так и не слетел остроумный и гневный ответ.

Забытая мышь, беспомощно раскинув крылья, так и лежала в углу, пока её утром во время первых уроков не сгрёб вместе с прочим мусором дежурный домовой эльф.

Кажется, на курсах по обузданию стресса говорили: в таких ситуациях надо мысленно считать до десяти, или до двадцати, а может, даже и до тридцати — Кью уже точно не помнит. Да и толку-то: в общем и целом курсы были одним большим собранием неудачников, неврастеников, социофобов и истеричных офисных работниц, которым ни разу в жизни не доводилось работать с Джеймсом Бондом. А когда вам приходится работать с Джеймсом Бондом по меньшей мере двенадцать часов в сутки, любая психотерапия бесполезна.
— Билл, — говорит Кью, — по-моему, мне срочно нужно успокоительное. Или ударная доза сахара. Или пересмотреть то смешное видео про мопсов в костюмчиках.
— Ты привыкнешь, — отвечает Таннер. — Самое лучшее, что ты можешь сделать — это просто выдохнуть. И выпить кофе.

— Я понимаю, что в приличном обществе за такие слова кастрируют сразу, но... я же говорил.
По экрану ярко-рыжим пятном расползаются клубы огня, гари и пыли; стены небоскреба трескаются и осыпаются вниз. На пару секунд в техническом отделе воцаряется полная тишина — если не считать писка приборов. Колхид переглядывается с Болджером, тот в свою очередь кивает Уодэму. Прикрыв лицо рукой, Уодэм негромко произносит:
— Но этого не было в плане.
— Я же говорил, — повторяет Кью. — Я же говорил, что нельзя, черт возьми, нельзя давать 007 взрывающуюся ручку. И что тем более — тем более! — нельзя было эту взрывающуюся ручку «улучшать». Даже «самую малость». Как пылилась в архивах с девяносто девятого, так бы и пылилась там дальше! 007, вы там живы?
— Немного, — доносится из динамика.
Кью изо всех сил сдерживает вздох облегчения.
— Вот и славно. Уодэм, напишите, когда М приедет. Не знаю, как я ему об этом буду докладывать. Скоро вернусь.
Со стороны стола, который Уодэм делит с Болджером, слышится вежливое покашливание.
— Куда вы, сэр?
— Пить кофе, — бросает Кью, не оборачиваясь. — Сейчас двенадцать. До двенадцати сорока у меня официальный перерыв. И, пожалуйста, постарайтесь ничего не взорвать за это время, 007.
В динамике Бонд издает негромкий смешок; если очень постараться, можно расслышать звуки стрельбы и чей-то крик вдалеке, на заднем плане. Но об этом Кью знать уже ничего не хочет.

Пригласил как-то раз кардинал Сильвестр графиню Ариго на шадди. А Каролина дама занятая, у нее любовник, дети... Но от таких приглашений не отказываются. Пьют они шадди, а кардинал как-то странно разговор заводит:

— Ездили мы с королем на охоту, видели лисицу.

Каролина удивляется, какую охоту, когда двор в Тарнике второй месяц не бывал. Но молчит, слушает.

— Проследили след к вашему дому...

Графиня чашечку на блюдечко поставила, в кармане флакончик с нюхательными солями нащупала. Мало ли что там кардинал проследил.

— Короче, у вас товар, у нас купец. Не выдадите ли вашу дочку за нашего короля?

А Каролина тут раз — и в обморок. Сильвестр удивился, но флакончик живо нашел, даме под нос сунул, платочком помахал, привел в себя.

— Графиня, про то, чтоб от радости умирали, много раз слышал, а вижу впервые.

Каролина очи к Создателю возвела, помолилась, скрепилась сердцем и отвечает:

— Ваше высокопреосвященство, умоляю — не погубите, открою страшную тайну. Катарина моя на самом деле сын...

Кардинал в обморок не упал, мужчина все-таки, но за сердце ухватился. Графиня в свою очередь платочком помахала, окошечко распахнула. Сильвестр отдышался и спрашивает:

— Как же вас угораздило-то?

— Понимаете, было у меня три сына, а так хотелось хоть одну девочку напоследок! Воспитала как себя, нежную, ласковую, скромную...

Сильвестр покивал и говорит тогда:

— Графиня, вас нам Создатель послал. Признаюсь: Фердинанд у нас на самом деле королева...

Каролина глазки закатила, но чувств на этот раз не лишилась.

— Ваше высокопреосвященство, а вас-то как угораздило?

— Была у Алисы та же беда. Три дочери и ни одного наследника! Вот она всех и обвела вокруг пальца, а когда узнали, поздно было: Георг при смерти, соберано Алваро сказал, что при живых Олларах любого пола ни он, ни его дети на трон не сядут. Вот и пришлось растить наследника: ни на войну, ни на охоту...

***

Свадьбу сыграли как положено, королевскую. Молодые поладили, шушукаются, хихикают, токмо результата от того шушукания все не видно. Кардинал подождал, подождал, да и вызвал Каролинину доченьку к себе на шадди и с вопросом пристал: когда наследник будет? А ее величество, которое на самом деле его величество, давай возмущаться:

— Ваше высокопреосвященство, вы давно Фердинанда видели? Она же мало того что старше меня почти вдвое, так еще и вдвое шире. Сами о наследнике хлопочите, вам олларианство позволяет, а я — не могу.

И глазки вверх, ручку к сердцу, вылитая матушка в обмороке. Кардинал флакончик подсунул, а Катарина, глаз приоткрыв, интересуется:

— И вообще, как вы этот вопрос с Магдалой Эпинэ собирались решать? Она-то настоящая была.

— Алваро сказал, мол, у него сыновей много, — признался Сильвестр.

— Вот и отлично, — потерла Катарина ладошки, — вот и давайте сюда вашего Алву, спасибо Создателю, хоть один остался.

***

Рокэ Алва явился скоро, по-военному. Видит: кардинал сердитый, королева на креслах в полуобмороке, косы рассыпались, ручка в оборках до самых пальчиков к груди прижата — поклонился, ждет, зачем вызывали.

— Вот что, сын мой, к счастью, только духовный, — приступил кардинал. — Отечество в опасности, кругом враги, а наследника престола нет. У венценосных супругов не получается ничего, нужна помощь человека честного, верного, надежного... ваша, словом.

Герцог Алва на блюдечко серебряное подышал, протер, посмотрелся — вроде бы с утра собой встал, не Окделлом.

— Отче, говорите прямо. Какая помощь-то?

— Мужская, — рубанул напрямую кардинал.

Ворон на королеву с мужским интересом посмотрел, подумал, согласился.

— Ради Талига отчего бы и нет. Я готов. Пройдемте в будуар, ваше величество?

— Подожди, сын мой, — остановил Сильвестр. — Покойный Алваро тебе одну тайну завещал, просил раскрыть только в случае крайней государственной нужды. Катарина на самом деле не девица...

— Молодец Фердинанд, — пробормотал Алва.

— ...а мужчина.

— Как? — тут Рокэ и опешил. — Ваше величество?!

— Показать? — Катарина глазками засверкала.

— Так какая же от меня тогда помощь требуется и кому?!

— А Фердинанд на самом деле женщина. Или девица?

— Девица еще, — вздохнуло ее величество, которое его величество.

Вот тут Алва и сел. Без спросу...

***

Выходит герцог из королевской спальни — потрепанный, мрачный. А у двери его Катарина дожидается.

— Ваше величество, а вам-то что от меня надо? — удивился Алва.

Катарина ему ладошкой рот захлопнула и шепчет:

— А я — ваше алиби! Пойдемте, только не торопясь, чтобы побольше людей увидело...

В Катарининой опочивальне уже столик накрыт, вино, конфеты. Ее величество, которое его величество, себе в бокальчик плеснуло и Алве предлагает:

— Пейте, герцог, пейте. У Фердинанда вы сорок минут пробыли, значит, тут не меньше часа просидеть должны.

Алва бокал выпил, другой, повеселел, шутить начал.

— Что еще для алиби сделать прикажете?

Катарина в зеркало посмотрелась, локон из прически вытащила, платье с плеча спустила.

— И этого довольно. А вот ослабьте-ка мне корсет, хоть подышу свободно.

Пока герцог со шнурками возился, Катарина ему давай жаловаться:

— Говорят, в армии невзгоды да трудности преодолевают. Знали бы вы, что такое в корсете, да на каблуках! Тут кто угодно остервенеет. Фердинанда опять же ни на охоту вытащить, ни верхом, разве что по аллее в Тарнике прогуляться. Мальчишки вокруг влюбляются, а что мне с них!

Алва под жалобы еще вина приговорил, расчувствовался.

— Тяжелая у вас судьба, ваше величество. Давайте на брудершафт выпьем, что ли.

И только они бокальчиками чокнулись, поцеловаться потянулись, как Штанцлер вошел...

***

Дела в Талиге хорошо пошли. Сперва принцесса родилась, потом принц. Король на Первого маршала смотрит прямо влюбленно, только жалеет, что Ворон то и дело на войну сбегает.

А с Катариной Алва с тех пор подружился. То книгу из библиотеки пришлет, то у графа Савиньяка рыбки-данарки как бы для себя выпросит. Иногда, правда, казусы выходили, как с морисскими редкостями: Катарина-то клинок знаменитый морисский хотела, а Алва ей — ройю...

Или вот в другой раз, когда Джастин в Торку сбежал, Рокэ его утешал — сказал, что у королевы ноги кривые и волосатые. Катарина потом долго сердилась.

***

Иногда Первый маршал с королевой спектакли давали — домашние, для узкого круга. Штанцлеру тому же или придворным дамам.

Сидел как-то Алва с Катариной на коленях, и оба злые. Алву от благовоний чихать тянет, Катарине, чтобы бюст изобразить, талию утянули до невозможности.

— Герцог, я сейчас в обморок упаду.

— Да что вы, ваше величество! Вот радости в Талиге будет! А яблочка не желаете? А огурчика солененького?

— Рыбки-данарки, — разозлилась Катарина. — К королю пойдете, с собой захватите.

И вошел тут... Окделл. Нехорошо получилось, но это была другая история.