Не просто страшно – жутко. Перед глазами – белесая пелена, которую не прорвать, не отодвинуть. Руки налиты свинцом – поднять, опустить, просто хоть как-нибудь двинуть почти невозможно. В висках стучит, в горле ком, будто воздух проходит с трудом. Ночью, ночью было также – только правая рука… Эта рука душила. А резко дергается – хочется сбежать, выбраться отсюда, может быть, тогда все пройдет, окажется сном. Тело не слушается.
Это место, лаборатория… Он видит ее и одновременно видит совершенно другое.
Стол – металлический, видимо, специально для операций; с отводами для крови, вероятно. На столе – демон. Темно-синяя груда, имеющая почти человеческие очертания. Этот демон – А знает его, А видел его. Этот демон стоит за его спиной.
К демону подходит кто-то в белом халате – Б, это же Б – бормочет что-то, суетится вокруг. Сгибается над столом с какими-то инструментами, ковыряется, причитает…. А рад, что он ничего не слышит, видит только, как губы двигаются с отвратительным причмокиванием. Б замирает будто в священном трепете – кажется, молится. Он трепетно проводит руками по конечности лежащего демона, – кажется, это не живое существо, труп, – закатывает глаза в священном экстазе. И потом берет в руки скальпель.

Однако Дин уже избавился от Анны и валялся на койке с таким благостным расслабленным видом, какой бывает у духовных людей после медитации, а у обычных – вот как раз после оргазма. Приставать сейчас было бесполезно, Сэм сунул в радио наушники и включил его погромче, словно хорошее настроение Дина можно было заглушить таким образом.
«…брый день, с вами снова радио «Романтика», и мы продолжаем разговор о роли фанатской прозы в современной литературе», - защебетал в наушниках приятный женский голосок. «Скука смертная», - подумал Сэм, но с мазохистским наслаждением повернул регулятор громкости так, что незнакомка, казалось, ввалилась со своей передачей прямо в их купе, присела на подушку и начала разговор лично с Сэмом Винчестером, интимно произнося слова ему в ухо.

«…сколько себя помню, предпочитала жесткий горячий секс», - Сэм встрепенулся и тут же расслабился, услышав продолжение, - «между персонажами. Создавая новую вселенную, приходится отталкиваться от вещей, которые зачастую могут быть поняты абсолютно банально. Иногда на ум приходят обыкновенные фразы, к примеру – «похитить сердце», и вот из нее уже рождается детективный сюжет со своими сложностями. Разумеется, рано или поздно героев тянет друг к другу, и нельзя им препятствовать в этом. Я давно заметила, что эффективным средством является ревность и непонимание между персонажами. Неосторожно сказанное слово производит эффект спички, зажженной на пороховом складе. Враг тянется к врагу, брат – к брату, не остается никаких препятствий, и вспыхивает всепоглощающая страсть».

Сэм повернулся на бок и прикрыл глаза, вся эта болтовня настраивала на сонный лад.
«…и получается, что некому прочитать фанфикшен по-настоящему», - слышал он сквозь сон голос ведущей, понизившийся до печального шепота, - «незаинтересованные – не прочтут, для них это литература вообще вне сортности. А фанаты увидят только пейринг и рейтинг, а не смысл. Удачные мысли, красиво подобранные фразы, игра слов и аллюзии теряются в зыби фанатского пристрастного внимания, заостряющего до предела те детали, о которых обычно снимают фильмы для ночного показа, и лишающие остроты по-настоящему ценные находки. Но кто виноват в том, что тебя не услышат? Читатели, которые интересуются не тем, или автор, который избрал для себя такую форму изложения сокровенного? В завершение хочется вспомнить нашего великого соотечественника, О.Генри, который некогда с грустью сказал: «Мы писали кровью сердца, а они бормотали что-то насчет больной печени». Эти скупые и емкие слова замечательно отражают всю суть фанфикшена, хотя в нашем случае злые языки чаще упоминают кровь из порванного ан…»

Коломбина пела о птицах, потому что сама мечтала стать такой же, как они. Крылья в её легкомысленном сознании стояли наравне со свободой, а свобода… свобода была кукольной мечтой. Обрезать нити — метафорически, конечно, у новых моделей их уже не осталось, — встать наравне с живыми людьми, показать, что жёлтая кровь такая же густая, как и красная. Куклам так же больно, и в теле и в душе. Да-да, и душа у них есть, вовсе не механическая, не эфемерная. Разве что весит чуть больше двадцати одного грамма — из-за винтиков, которыми она прикрепляется к корпусу.
В их коробке, старом театре Манджафоко, мерцает ласковый свет. Музыка играет только в главном зале, вокруг клетки, в которой танцует Коломбина, и нет доли лучшей, чем у их маленькой кукольной труппы. Каждый день они ощущают себя ещё более живыми, потому что люди совсем близко, кукольное и людское дыхание смешивается, и на какое-то время все забывают о крови. Уходить от Манджафоко глупо, потому что идти-то, по сути, и некуда. Свобода от театра почти всегда означает смерть, но и внутри театра есть своя свобода. В её честь и сочиняет свои песни Арлекин.

Найтвэйл! По-любому собиралась следить-читать))
Но все-таки, Капитан с Карандашом откуда? Не дает покоя вопрос XD Ориджинал?
Спасибо за ссылку, сохранила в закладки)

Захожу к тебе, стараясь не разбудить. Окидываю взглядом комнату. Тусклый свет старого фонаря как раз прорезает воздух, съедая ночной мрак, приглушая чувства, заставляя верить, надеяться, вырисовывая причудливые тени на предметах, делая все похожим на сказку. Жаль, я в них давно уже не верю. Я их создаю. И в чудеса я тоже не верю. Делать чудеса – моя работа. И нет в этом ничего волшебного и удивительного. Только банальность и пошлость. Знаешь, сколько стоит чудо? Я знаю. Толпы людей приходят к нам накануне Рождества. Они хотят откупиться праздником, и перекладывают все заботы на нас. За хорошую сумму мы придумываем для них идею, разрабатываем исполнение, обдумывая каждую мелочь. А они приходят и забирают готовый проект. Так сказать, " консервант чуда". Отдать его, не особо заботясь, понравилось или нет. Не потратив на создание ни минуты времени, не вложив ни частички души. А зачем? Легче просто заплатить. Зато потом они будут хвалиться сделанными подарками друг перед другом, сравнивая. Кто эпатажнее? У кого фантазия лучше работает? У кого кошелек толще? Кто в этом году всех превзошел? Еще один способ заработать престиж. Как низко. Какая уж тут сказка, волшебство праздника…
Я не верю в чудеса, но я верю в тебя. Ты – мое маленькое чудо. Уснул, не дождавшись праздника, и теперь так забавно морщишься, когда луч света попадает на лицо. Подхожу ближе и кладу конверт на тумбочку возле кровати. Это мой тебе подарок. От души. "С Рождеством!" прочитаешь ты, когда проснешься. Жаль, я не увижу, как ты его откроешь. Как любопытство на твоем лице сменится восторженным удивлением. Жаль, но мне нужно работать… Как и всегда в этот день. А ты еще веришь в праздник, и я сделаю все, чтобы ты в нем не разочаровался, как я когда-то. Бросаю на тебя последний взгляд, уже с порога, и выхожу.
…Сломанный фонарь за окном иногда всё же выдавал клочки света, сбрасывая их на лежащие вокруг сугробы. Сугробы радостно искрились и, казалось, если бы могли - закружились бы в вальсе вокруг одинокого фонарного столба. Это длилось не больше минуты - вскоре фонарь снова гас, и всё вокруг окуналось в привычную спокойную тьму. В эти короткие, а потому особенно счастливые минуты, обрывки света попадали и в комнату, занавешенную неплотными шторами. Они падали на пол, стены и небольшую низенькую тумбочку с чистым запечатанным конвертом. "С Рождеством!" - гласила единственная надпись на тонкой бумаге. Кому? От кого? Рождество покажет...

Я Ева. Я люблю Адама. А Адам любит Лилит, и я тоже ее люблю. Но Фея Лилит заболела, и вот уже целый год она в коме. Я пыталась вылечить ее, врачи переливали Лилит мою кровь. В ней антитела к ее вирусу. Не помогло… А я так одинока, и Адам так далеко. Не знаю куда, но если он и за сто тысяч световых лет от меня, я чувствую его - и верю, что однажды он вернется ко мне и к Лилит, и тогда…

Я пела Адаму. Все самые красивые песни, которые знала. Я смотрела в небо, то пронзительно синее в полдень, то янтарное на закате дня. Небо, о котором так мечтал Адам. Я пела ему про небо. Я верила, что он тоже слышит меня.

И Альто вернулся однажды. Мой друг принес его ранним утром. Взмахнув на прощанье огромным прозрачным крылом, он скрылся за облаками. Навсегда. И Адам снова рядом. Я бегу к нему и обнимаю его, и плачу от счастья, и чувствую, что он тоже плачет. И не хочу ничего знать, потому что все не важно, когда он со мной.

- Как Лилит? - Спрашивает он осторожно, будто боится меня обидеть.
- Спит, – отвечаю я и снова плачу, – разбуди ее, Адам! Пожалуйста!
И мы идем к Лилит. В белую комнату, где она спит в прозрачной капсуле, вся опутанная трубочками и проводами. Машина помогает ей дышать. Мое сердце сжимается. Адам стоит и смотрит на Фею через стекло. Его мысли так далеко сейчас. Мы одни.
- Надо отключить аппарат. - Голос Адама тверд и спокоен.
- Но, Адам, Лилит же умрет...
- Верь мне, Ева, ее надо освободить!

И я верю ему. Я поднимаю стеклянный купол и Адам осторожно распутывает Лилит. Он берет ее на руки и несет по коридору к выходу. А я бегу вслед за ними, боясь отстать. На свет, на воздух, прочь из больницы. И все застыли в изумлении, и никто не пытается остановить.

Мы выходим в поле, опускаемся в высокую траву. Лилит спит, и звезды цветут над ее головой. Травинки роняют ей на щеки хрустальные шарики росы.

- Спой, - просит Адам. - Помнишь ту старую песню, вашу с ней?
- Да, - шепчу я, и начинаю петь старую песню, которую знаю с детства. Я глажу волосы Феи и пою ей колыбельную. Адам берет ладонь Лилит и прижимает к груди.

Этот голос! Я чувствую, что я не одна, ее голос - рядом с моим. Он становится сильнее. Лилит открывает глаза и смотрит на меня и на Адама. Она смеется, и слезы текут по ее щекам. И Адам плачет, и прижимает ее к себе, и целует. А я обнимаю их обоих.