В ванной комнате пахло апельсинами. Элизабет, почти не мигая, глядела на белоснежные горы пены, похожие на взбитые сливки. Кто-то очень нежно мыл ее, мягкой губкой проходился по спине, ногам и рукам, бережно касаясь следов ушибов, царапин.
Элизабет чувствовала себя опустошенной, точно рыба, которую выпотрошили. Она помнила, как ее бабушка чистила форелей, как их склизкие внутренности оказывались в мойке, а затем в мусорном ведре, как их серебристые чешуйки, словно блестки, оказывались раскиданы по всему столу – кто-то также вынул ее чувства и волю, а мысли будто были разбросаны по всей ванной. Она не могла даже раскрыть рта, чтобы, наконец, закричать, вопить до хрипа: «Помогите!».
Ласковые пальцы перебрались в волосы, распустили тугой пучок на затылке и принялись массировать кожу голову. Сладкий цветочный запах шампуня слился с ароматом апельсинов.
О, как бы она хотела повернуться и взглянуть этому ублюдку в глаза – но не получалось, будто каждая часть ее тела была обвешана гирями и для пущего эффекта придавлена огромной горой. Ей просто хотелось закрыть глаза и уснуть, но позволить себе такую роскошь, когда тот, кого она искала столько месяцев, был рядом с ней и даже, черт дери, мыл ее, словно готовя ее как агнца на заклание – она не смежит веки даже на секунду.
Тепло окружающее ее обнаженное тело вдруг стало исчезать, и вот она уже задрожала от прохлады, как упругие струи воды скользнули по спине, смывая пену.
Она до малейшей детали помнила каждую его жертву – как глубоко в шею врезалась грубая веревка, налившиеся красным глаза, губы, раскрытые в последнем желании сделать вдох, исколотые внутренние сгибы локтей, как сейчас у нее. Элизабет не хотела умирать, не желала становиться еще одной трофейной фотографией в его коллекции – лишь на одном инстинкте самосохранения она сейчас и держалась, пытаясь не соскользнуть в наркотический сон. Глаза начали слезиться.
- Не стоит плакать, моя дорогая, - он тут же заботливо вытер ее слезы носовым платком. – Я ведь пока тебе не причинил вреда?

— Я — настоящий мужчина, — звучит холодно, безапелляционно и совершенно точно угрожающе.
Правда, достаточно сложно угрожать, когда на тебя сверху вниз смотрит почти двухметровый бугай, а ты выглядишь в лучших традициях гей-порно. И да — на тебе голубое шелковое кимоно.
— Слушай, *А*, друг, я все понимаю, но ты на себя-то посмотри, — *Б* похож на своего хозяина почти точь-в-точь, разве что глаза и волосы у него одного оттенка — стального. Да и одет он более развязно — двуручник, что с него взять.
*А* раздраженно одергивает кимоно. К сожалению, оно женское. Хотя тут впору радоваться — будь он европейским мечом, эти психи запихнули бы его в платье с корсетом. Точнее, будь он европейским мечом, он бы не волновался насчет гендерной идентичности.
— Тебя половина фанатов считает, прости меня, бабой, — *Б* делает ловкий выпад и ловит *А* за волосы. Тот рычит и пытается вырваться, даже ценой клока волос в руке врага. И да — у него длинные волосы.
— Потому что катана — это она, — наставительно заявляет двуручник и пытается приобнять *А* за талию. После удара в челюсть он обиженно бурчит:
— А ты все заладил «я — меч, а меч — он»…
— Я вообще бесполый! — огрызается *А*, мрачно поправляя прическу. Несмотря на то, что он считает себя брутальным самурайским оружием, выглядеть идеально — обязан.
— Да, только такой категории нет! «Секс с бесполым мечом». Между прочим, я считаю, что ты — мужского пола.

Шерлок вернулся почти ночью. Довольный и истекающий кровью: ранение в плечо, порезы на руках и огромный синяк на скуле. Он рассказывал Джону, как поймал маньяка — того самого, который убивал молодых матерей. Размахивал руками, а Джон прикрикивал на него, чтоб не вертелся: невозможно было обработать раны. А потом заключил: «Восхитительно!» — и поцеловал.

Осторожно уложив Шерлока на диван, стараясь как можно меньше тревожить раненое плечо, Джон начал поглаживать его живот, улыбаясь тому, как он вздрагивает и прикусывает губу. Мягко коснулся губами синяка, поцеловал предплечье, поправил бинт. Шерлок задержал дыхание, когда пальцы Джона накрыли его пах. Приподнял бедра, стараясь потереться членом о ладонь, произнес, почти прохрипел «Джо-о-он» и был награжден снисходительным «Тише, не торопись». Но и Джон не мог терпеть долго. Благо, презервативы он последнее время хранил под рукой. Шерлок почти задыхался под его ласками, и Джон позволил себе двигаться яростнее и резче.

Расслабленные после оргазма, они едва не заснули на узком диване. Но Джон, практичный и заботливый, повел Шерлока в спальню:

— Нам нужен полноценный отдых, да и миссис Хадсон с утра может заглянуть.

Казуя выбрался из-за стола и остановился на минуту перед новичком в чёрном военном комбинезоне, затем обошёл вокруг раз, другой... Двадцать три, почти мальчишка с его точки зрения, высокий, даже чуть выше самого Казуи, гибкий и изящный, хотя в ширине плеч он не уступил бы ни Казуе, ни Брайану. Яркие рыжие пряди закрывали шею, а ведь по уставу положено стричь волосы значительно короче, и они казались ещё ярче из-за тёмного комбинезона. Кожа светлая с необычным лёгким золотистым загаром.
Казуя чуть замедлил шаги и без стеснения окинул новичка оценивающим взглядом со спины: длинные сильные ноги, узкие бёдра, крепкая широкая спина, скованные наручниками запястья, проворные пальцы человека, привыкшего копаться в двигателях и прочей технике... Он остановился слева от заключённого и хотел оценить его профиль, но не успел. Майор спокойно повернул голову и смерил его прямым открытым взглядом ― таким же оценивающим взглядом. Уверенность в резких чертах, спокойствие и безмятежность. И намёк на ехидную улыбку на губах. Под ровными тёмными линиями бровей плясали задорные золотистые искорки в глубине светло-карих глаз. Слева на высокой скуле ― пара бледных шрамиков. После Казуя заметил шрам почётче ― тот пересекал правую бровь.
Красивый? Нет, не то... Этот мальчишка выглядел нелепо и неуместно в таком месте как тюрьма. Светлый и чистый, безупречный. Он тут явно лишний. Поначалу подумалось, что это преступление ― испачкать его тюремными порядками, а потом ― такого чёрта с два испачкаешь. Гордая посадка головы, странная уверенность, которую почти не отличить от самоуверенности, насмешливость в каждой чёрточке, непреклонность во взгляде, свободолюбие и чувство собственного достоинства... Он словно всем видом говорил: "Мне наплевать, как низко придётся падать, я смогу подняться ещё выше, чем прежде".

Он прекращает печатать и откидывается на стуле, с удовольствием разглядывая полосу загрузки. Сорок процентов — это почти физическое удовольствие. Кстати о — там должна еще порнушка качаться… Оставалось надеяться, что секретные файлы этих «борцов за свободу общества» не будут съедать много скорости. Хотя стоит отрубить качалку и таскать с их сервера информацию, чтобы было быстрее... У них мощный сетевой экран, да и фаерволл, только мозгов у него, Анонима, побольше. Все же, лучший хакер… Анон — для друзей. Кевин — для реальности. Он абсолютно анонимен. Это уж точно. А даже если кто-то пролезет, то его ждет сюрприз. Этот айпишник зарегистрирован на индюка. Настоящего такого индюка. Со счетом в банке.

Когда ты можешь взломать систему и почистить материалы на себя, жить становится проще.

Шерон оглядел своих запакованных в кожаную одежду людей в очках и масках:
– Ребята, часть плана сработала: все окрестные зомби скоро соберутся здесь.
– Только мы тоже здесь, – мрачно напомнил Карстен и покосился на доктора и Горма.
– Я… – сдавленный голос последнего едва слышался из-под маски, – я… ос… останусь. Здесь.
Пронзительно затрещали двери первого этажа, послышался грохот, звон бьющегося стекла и топот. Рык.
– Вошли, – перехватил арбалет Барт. – Нужно уходить. Немедленно.
Впиваясь пальцами в матрац, разрывая ногтями выцветшую ткань, Горм лихорадочно трясся.
– Ещё немного, – подбодрил доктор, проталкивая изогнутую иглу в кровоточившую плоть. – Потерпи…
Горм скрючился. Дурное предчувствие холодком пробежало по телу:
– Отойди от него, – Шерон вложил болт в желобок арбалета.
Барт обернулся к захрипевшему Горму. В люк снизу что-то ударилось, вздрогнул комод, Горм ринулся на доктора, заваливая на пол.
Крак! Голова мотнулась и бессильно повисла, руки ещё дёргались. В люк долбились зомби. Доктор трепыхался под трупом. Шагнув к ним, Шерон заглянул через плечо Горма: на маске и верхней части бледного докторского лица краснели капли крови.
– Спирт! – Шерон бросился к рюкзакам в углу.
– Не попало, – лепетал доктор, пока Карстен оттаскивал тело, а Барт переводил арбалет с люка на доктора и обратно. – Думаю, не попало.
Ян из угла следил за всеми. Выхватив из рюкзака стеклянный флакон и стопку повязок, Шерон кинулся к доктору:
– Посадите его, не дайте затечь в глаза…
Карстен за шиворот усадил доктора. Кровь стекала по белёсой коже. Шерон содрал измазанную маску доктора и, плеснув спирта на салфетку, прилепил ему на лицо.
– Аа! – взвыл доктор.
– Прости! – задыхался от жгучих испарений Шерон и, отдёрнув порозовевшую салфетку, смочил следующую, обтёр зажмуренные глаза, скулы. – Потерпи, обработаем, всё обойдётся. Всё точно обойдётся!
– Жжёт, – впился в свои колени доктор, покачиваясь из стороны в сторону. – Как жжёт!

раз
Выйдя следом за Д., Н. не стал ускорять шаг, и они впервые прогулялись, а не пронеслись по Конкордии. Все ее переулки выглядели немного по-разному, при этом олицетворяя своим видом собирательный образ с открытки: мостовая, нагретая летним солнцем, цветная штукатурка сбившихся в кучку домов, узкие арки, ведущие неизвестно куда по запутанным, обязательно где-нибудь пересекающимся улочкам. Маленькие города сбивали Д. с толку: он подмечал в них слишком много деталей. Конкордия казалась ему бесконечно расширяющейся вглубь себя.

два
Город выглядел потрясающе нелепо, выдавая военную формальность за муниципальный праздник. Ровные ряды всадников в птичьих масках создавали скорее жуткое, чем нарядное впечатление; симметрично расставленные пешие конвои неудачно сочетались с воздушными шариками в руках снующих туда-сюда горожан. Люди в траурно-черных мундирах замерли на деревянной сцене как на помосте для казни, разве что гильотину заменили громкоговорителем. Вдоль стен домов, окруживших площадь, тянулась нарядная алая лента. Прогуливающиеся вдоль ограждения инспекторы, постукивающие по булыжникам длинными тростями, портили утопию: за пределы ленты не пускали меченых, которых держали на приличной дистанции от «почетных граждан Фортуны». Пестрая картинка в траурной рамке.
Люди смеялись, дети канючили, били копытами кони, играла торжественная музыка. Н. цокнул языком, с трудом подавив нерациональное желание подобраться поближе и плюнуть военным с крыши на голову. Развернулся и побежал дальше, утешая себя мыслью о том, что еще немного – и он, пусть метафорически, но плюнет им в лицо.

три
Где-то в доме заплакала девочка, снова мяукнул кот, выше по улице носились сотни людей под бодрое «Свежая пресса, покупайте экстренный выпуск «Стаматтина»». Еще дальше сидел с кляпом во рту старик, дальше – тлел замок «Фортуна». Время неслось вперед.
Надежды, отчаяние, страх, борьба: мир вокруг вертелся, разрываясь на прозаичные противоречивые клочки, а они просто стояли в оке бури, в коротком перерыве между геройствами, перед тем, как сделать шаг в ураган.
Ничего не было хорошо, и при этом все было правильно.

Когда-то итальянский порт Чивитавеккья славился обилием туристов, желающих посетить Рим во время своего морского круиза. Теперь же, общими усилиями людей Нью-Ватикана, порт превратился в нечто вроде распределяющего пункта, откуда беженцев, спасенных солдатами государства-убежища, развозили по свободным от демонов регионам.

Потому было неудивительно, что даже вечером в порту было много народу. Суета и гомон напоминали те, прежние дни, когда никто не знал ни о каких демонах, втайне повелевавших человеческими душами. Люди, попавшие в Нью-Ватикан, быстро забывали об угрожавшей им когда-то опасности погибнуть от рук неведомых тварей, и их жизнь возвращалась в прежнюю колею.
Мало кто из посетителей порта обратил внимание на странную женщину, бредущую по направлению к шоссе. Ее тело облепила мокрая одежда, состоявшая из мешковатых брюк и рубашки, глаза невидящим взглядом смотрели прямо перед собой.

Неожиданно женщине перебежала дорогу ватага детей. Некоторые из них танцевали, держась за руки. Женщина вздрогнула, и в ее взгляде появилась осмысленность.

«Где это я?»