Любящая мать осталась далеко в прошлом, как и заблуждения на счёт отца. Отец счёл его слабым для наследника и не скупился на унижения, даже пытался убить. И большую часть жизни Казуя провёл в плену ненависти, одержимый одним лишь желанием ― уничтожить отца. Он умер вместе с матерью, а жить продолжало тело, ведомое единственной целью. Он был мертвецом, которому ненависть застила взор и дарила иллюзию жизни.
Когда главное стремление осуществилось, остались только тело и смерть. Без желаний и без иллюзий. Он просто плыл по течению: принял пост, что сулил отдалённость от общества, принял порядки тюрьмы, принял серое существование. Потому что это полностью соответствовало его состоянию ― без желаний и иллюзий.
Местные развлечения обнажили ту часть его натуры, о которой он прежде не задумывался. Сначала он пользовался своей властью и брал то, что хотел, но это не приносило ему ничего, кроме минутного удовольствия. А потом так вышло, что он попробовал это с Брайаном. Мысль о том, что кто-то иной заботился о нём, заставляя тонуть в наслаждении, тоже дарила иллюзию. Иллюзию жизни. И он на время забывал, что давно уже мёртв.

Это не самое неприятное, что с ним случалось — его едва не сожрали минут десять назад, он ебнулся с восьмого этажа. Если бы не эти досадные неприятности, он бы сейчас ловил небывалый кайф, чувствуя как под пальцами сминаются эти рожи, как дубинка, которой его сейчас охаживают по почкам, удобно ложится в руку и без труда засовывается в чей-нибудь особо довольный рот. Ну да, сукин сын, ну да, маньяк, извращенец, садист… Эй, ребятки, вы себя-то слышали? Не, клево, конечно, что они — не демоны, но все равно. Пуля пытается выползти из его кишок — вот это на самом деле очень больно просто дьявольски. Вторая пуля бултыхается где-то в мышце, это еще больнее, но, по крайней мере, не так быстро и не так разрушительно.

В теплом воздухе вьется горький пух с весноветов. Забивает водяные стоки, стелется вдоль тротуаров, дрожит в воздухе невесомой вязью, лезет в волосы, липнет к лицу, заставляя потирать нос.
Весна. Чудное время, солнце уже греет почти по-летнему жарко, вынуждая сбросить форму и подставить белые плечи под первые бестолковые лучи, но тут же даже легкий ветер заставляет ежиться. Чудное время. Но ласковое.
— Да ебать вас всех в рот трижды через шлюху, молокососы!
Старшина Реддиш — потный, с раскрасневшимся от пуха носом, затянутый в мундир плотно, как говядина в колбасную шкурку, только пуговицы звенят, — зычно командует отменить движение к цели. То есть, это все вокруг уже понимают, что командует, а Моран все прет вперед, пока его не останавливает решительное:
— Моран, блядский ты выродок, съебись к хуям!
И он застывает, едва занеся ногу над плацем, мысленно чертыхается. За недолгое знакомство со старшиной Реддишем, он понял одно — тот умеет быть убедительным. И второе — он за что-то ненавидит именно Морана.
Моран уже почти привык, и ему кажется, что он легко переводит с языка старшины на уставный, но все-таки не всегда.
Они уже больше месяца в тренировочном лагере. Гоняют, их как по ветру от инструктора к инструктору, ни продыха. Когда шел курс подготовки, все было иначе и куда проще, у него еще хватало времени помечтать о медалях и боевой славе. Хорошо было засыпать, представляя, как вернется в родной город, а соседка Лара будет неотрывно смотреть своими большими глазами на его грудь, усыпанную бронзовыми плашками пройденных боев. Солнце будет блестеть на ее золотистых волосах и на медалях Морана... Он чистил пуговицы на мундире и все представлял эту картинку, а еще смешливую Лару с загорелыми руками и в пестром платье. Уж тогда-то она не будет смеяться. Когда Моран пройдет двадцать боев, он будет ветераном и таким бойцом, что каждый капитан почтет за честь взять его на корабль.
Сейчас он проваливается в сон, как в омут, едва закрывает глаза. Он пришел позже других — задержали бумаги. Всего неделя, но приходится наверстывать как полоумному.

Часы на запястье **** – хорошие часы, Патек Филипп, пусть даже и поддельный – показывали почти полночь, но это не имело значения: ритм жизни был давно сбит, и ночь и день не имели в нем больше никакого значения – в отличие от “безопасности” и “опасности”.
Иногда он задумывался о том, что происходит во всем остальном мире – за пределами зараженной территории. Люди там, наверное, живут, как и раньше – работают, тратят деньги, едят, трахаются, наслаждаются мелочами обычной жизни, которые начинаешь ценить лишь тогда, когда понимаешь, что можешь их никогда больше не увидеть.
Например, кофе.
Ник бы многое отдал за чашечку обыкновенного эспрессо – в специально подогретой чашке, с одной ложечкой сахара, чтобы кофе стал напоминать горький шоколад.
Или за теплый душ.
Или за чистую рубашку.
Или за огромный, пахнущий хлебом и мясом, бургер – с торчащими листочками салата, помидором, вязкими ломтиками сыра. В обычное время, Ник, конечно, предпочел бы что-нибудь более изысканное, но сейчас он бы не отказался даже от гребаного бургера, пусть даже без помидора.
При мысли о еде в животе предательски заурчало, и он попытался вспомнить, когда им в последний раз удалось перекусить.