Милый друг мой, если ты читаешь сейчас эти строки, значит, твой покорный слуга наконец-то обрел покой в царствие Божьем.
Прошу, не омрачай свой дух скорбью: я не призывал смерть, но жду её прихода и, безусловно, обрадуюсь ей, как старому товарищу, который уведёт меня от страданий земного пути. Да, слишком часто мы шли со смертью рука об руку, и я сроднился с ней, перестал воспринимать как великое таинство, неподвластное смертным.
Поверь, расплата за это самонадеянное заблуждение была велика.
Как ты, должно быть, помнишь из моих предыдущих посланий, меня с детства увлекало естествознание. Оно силилось приоткрыть завесу тайны над совершенными механизмами, управляющими человеческим телом, и благодаря ему я надеялся сокрушить смерть, которую в то время, в одном из тех юношеских заблуждений, кои кажутся нам непреложном истиной, мнил своим величайшим врагом. И конечно, ты помнишь, мой друг, как сильно на меня подействовала смерть матушки, какой болью наполняло меня молчаливое горе отца, который постарел за считанные дни, превратившись в согбенного старца. Тогда я впервые задумался о том, что всякое существование на земле — конечно. И все наши чаяния и стремления, все душевные порывы, красота и глубокий ум — всё рано или поздно сгинет в могиле, будет отдано на откуп червям.
И разум мой взбунтовался.
После похорон я убыл в Ингольштадт, отъезд в который откладывал так долго. И там, в этом средоточии науки, жадно впитывая те крупицы знаний, что щедро разбрасывали на лекциях знаменитые профессора, гении, постигшие множество тайн, я и сделал свое открытие.
Я не могу передать тебе, мой любезный друг, какое волнение охватило меня, когда я сумел сформулировать на бумаге то, что терзало мою душу, что казалось необъятным и непостижимым. И то была не величественная, но пустая химера, которую мог развеять в дым любой мало-мальски серьёзный довод, — нет, то была твёрдо стоящая на ногах реальность.
И, помолясь, я приступил к делу.
Надо сказать, что при изучении естественных наук мне не раз приходилось иметь дело с мёртвой плотью, которую я препарировал, чтобы глубже проникнуть в тайны мироздания, поэтому сама она не вызывала во мне никаких чувств: ни глупой брезгливости, которая не пристала истинному ученому, ни сердечного трепета — ибо это была лишь мёртвая плоть и ничего больше. Всё, что наполняло её смыслом, душой, разумом, жизнью, — исчезало с последним сокращением сердечной мышцы. И с этими граничащими с крамолой мыслями я рыскал по больницам и кладбищам, подбирая подходящий материал. Не хочется употреблять здесь это слово, но в то время я считал, что мне повезло — на город обрушилась эпидемия холеры, и власти закрывали глаза на горы трупов, сваленных как попало. Их не успевали отвозить, чем без зазрения совести пользовались двуногие шакалы из числа мародеров — и твой покорный слуга. Тогда мне не было стыдно, я полагал, что тружусь на благо всего человечества, и рассчитывал на некую индульгенцию.
Успехи кружили мне голову: в своей дерзости я осмеливался приравнять свою работу к Божьему Промыслу, и некому было остановить меня, одёрнуть, заставить взглянуть на свои деяния — и ужаснуться. Я отбирал самые свежие трупы, под покровом ночи аккуратно отделял нужные мне органы и, незамеченным, возвращался в подобие лаборатории, которую оборудовал на чердаке дома, где снимал квартиру. Там, при свете лампы, напрягая усталые глаза, я собирал свою чудовищную мозаику, казавшуюся тогда подобием вавилонской башни, что вознесёт меня на небеса.

Это утро было добрым. Яркое солнце, щедро одаривая своим теплом яблоневый сад, уже высилось над верхушками деревьев, а невесомые белые облака казались взбитыми сливками на фоне нежной лазури неба. Возле высокого белого забора, призванного скрывать спелые плоды от жадных взоров детворы, стояли двое и тихо перешептывались.
- …И поздно уже отказываться, потому что мы уже здесь! – с апломбом заявил первый, прислонив к забору свой черный, блестящий велосипед. Второй поправил лямку сумки, неприятно оттягивающей плечо, и скрестил руки на груди, напустив на себя непоколебимый вид. Правда из-за потрепанной и тяжеленной сумки, явно набитой не иначе как кирпичами, он кренился в левую сторону словно подбитое морское судно.
- Да мы можем хоть сейчас вернуться обратно в лагерь, и никто не пострадает.
- Деревьям ничего будет, - с легкостью отмахнулся от своего приятеля второй, уже деловито ощупывая и простукивая забор, чтобы найти заветный вход – шаткую доску, которую можно отодвинуть в сторону: подобные неофициальные врата, что пускали всех желающих отведать запретные плоды, были почти у всех заборов, окружающих фруктовые сады, если неподалеку веселились цветы жизни. [Владелец именно этого сада мистер Джон Смит боролся вот уже который год с варварскими набегами мелких разбойников. Но сколько бы он не чинил забор, на следующий день все его труды шли прахом: однажды он провел, не смыкая глаз, целую ночь у забора, однако все равно каким-то мистическим образом все рейки и гвозди исчезли за это время. В National World Weekly этому сооружению была посвящена целая статья под названием «Бермудский забор».]
- А хозяин этого сада? – не унимаясь, вопросил второй, одернув клетчатый свитер и снова поправив сумку. Первый бросил угрюмый взгляд на него, прекратив на время свои поиски заветного прохода.
- Я, конечно, просил тебя взять что-то вроде мешка, но ты мог бы оставить содержимое в комнате. И что ты туда положил? Камни?
- Ни за что! И это не камни! – громко возмутился тот и, опомнившись и спохватившись, тут же яростно продолжил шепотом. – Ты прекрасно знаешь, что из соседней комнаты постоянно лезет плесень и гниль, а я не хочу, чтобы мои вещи пострадали. И я все равно против идеи идти красть чужие яблоки у их законного владельца!
- А мы не собираемся брать все яблоки. Всего десяток, - первый широко ухмыльнулся и склонил набок черноволосую голову. – Лишь десять яблок. Поверь, владельцы даже не заметят их отсутствие, - едва заметив, что его сообщник начал колебаться, он немедленно добавил. – И фактически красть буду я, а ты всего лишь поможешь дотащить их до лагеря и сможешь с чистым сердцем раздать свою часть мелкоте. Сделаешь доброе дело, так сказать.
Но не успел его сообщник и рта раскрыть, как по ту сторону забора раздались весьма подозрительная возня и приглушенные ругательства.
- Кажется, нас опередили, - пробормотал первый себе под нос, сунул руку в карман черных шорт и выудил оттуда деревянную рогатку. – Приоритет изменился – будем спасать яблоки! А уже потом их украдем, - и с этим словами нырнул в проем. А его приятель немедленно поспешил за ним.

Это было сказкой - прозрачные озерные глубины, черные прибрежные скалы, изумрудная зелень горных елей, снежные пики, закрывающие горизонт. Знаменитые Семь Очей Сагранны, семь озер, дающих начало пяти главным рекам Кагеты. Господин Шабли положил немало сил, вколачивая в унарские головы географическую премудрость, зато теперь Дик мог рассказать всем и каждому, что правильней разделить озерную систему на две. Первая состоит из пяти озер, вторая - из двух. Самое большое из озер. Черное Око, вбирает в себя множество горных ручьев и речек, но вытекает из него лишь четыре бурных, коротких потока, каждый из которых оканчивается озером. Эти озера, в свою очередь, дают жизнь четырем рекам, в том числе Рцуку, на котором стоит столица Кагеты. Еще два озера, называемые Барсовыми Очами, образовались на месте давнишних обвалов, перекрывших русла небольших горных речек - Гайры и Биры.

Шерлоков