Тогда был дождь — в этом городе всегда либо дождь, либо мерзкая серая погодка, которая тут называется «ясно». На изнанке, в этом пестром аду, в котором Данте можно сказать днюет и ночует, конечно, всегда весело — солнышко светит, небо голубое, травка правда подкачала, она там колосится черными шипами, но ведь нет во вселенной идеала, правда? А еще там охрененно много километров вниз и вверх. И Данте как дебил сигает между островками нормальности. Не один сигает, правда. За ним обычно выводок разномастных демонов, но в тот раз он сорвал джек-пот, просто букет — нарвался на смотрителей «Хэллфайр» и пошло-поехало. У смотрителей были песики — Данте таких уродливых тварей в жизни не видел — какие-то лысые дворняги огромных размеров с чем-то вроде чешуи и шипов. Просто охуенно на самом деле — быстрые твари, от них по этому местечку не поскачешь, догоняют. Лимбо — эта гребаная изнанка так называется. А веселые твари — это ублюдочные демоны, те, которых Данте ненавидит до обморочного состояния. Почему? Клевый вопросец. Видеть их с восьми лет, видеть то дерьмо, которое из них вытекает, видеть черную кислотную жижу везде и на всем — это испытание. Пожалуй, его можно назвать психическим отклонением — особенно когда тебе восемь, ты не помнишь ничего и знакомишься с миром заново. Ебучая сосущая пустота — ничего, ни снов, ни мыслей, ни чувств, ни желаний. Вообще ничего. Его словно создали секунду назад и он пытается что-то понять. Данте до сих пор не может отвязаться от этого ощущения. Он, блядь, никогда и не отвяжется — у него ничего и нет, чтобы отвлечься. Все, что у Данте есть — слито в одно, просто в один день, мгновение, секунду, час. Данте может быть семнадцать, двадцать или те же восемь — разницы вообще нет. Иногда ему кажется, что это чертов сон, а он никак не проснется. Но это — блядская жизнь и, хочешь не хочешь, тянуть лямку ты будешь.

Даже в тот раз — его знатно помяли те твари, а потом он попался тварям другим. Совсем другим. Переломанными пальцами не дотянуться до сигарет — это единственное, о чем Данте думает, когда эти типа полицейские пытаются выбить из него все дерьмо. Не, ребятки вам не по адресу — из вас его выйдет выбить куда лучше. Данте со всей дури херачит по тому, до чего может дотянуться и нарывается на пару пуль. Вдобавок к целому ассортименту переломов.
Это не самое неприятное, что с ним случалось — его едва не сожрали минут десять назад, он ебнулся с восьмого этажа. Если бы не эти досадные неприятности, он бы сейчас ловил небывалый кайф, чувствуя как под пальцами сминаются эти рожи, как дубинка, которой его сейчас охаживают по почкам, удобно ложится в руку и без труда засовывается в чей-нибудь особо довольный рот. Ну да, сукин сын, ну да, маньяк, извращенец, садист… Эй, ребятки, вы себя-то слышали? Не, клево, конечно, что они — не демоны, но все равно. Пуля пытается выползти из его кишок — вот это на самом деле очень больно просто дьявольски. Вторая пуля бултыхается где-то в мышце, это еще больнее, но, по крайней мере, не так быстро и не так разрушительно. Данте харкает кровью на чьи-то ботинки и довольно скалится, прикрывая глаза. Зубы-то ему проредят по-любому, а вот глаза надо беречь. Данте не горит желанием проверять, отрастают ли они. Совсем не горит — если нет, то он будет в большой заднице. Драться вслепую — это что-то из раздела фантастики и красивых саг о бесстрашных героях. У Данте вот одна цель — выжить.

Был ясный полдень.
Легкий ветерок трепал ветки, упрямо лезущие в окно, подобно костлявым рукам побирушек, одетых в зеленые лохмотья; в комнате пахло сиренью и луговыми цветами, отчего работать не хотелось совершенно.
*** со вздохом посмотрел на лежащие перед ним бумаги. Финансовые расчеты. Ну почему именно он должен заниматься бухгалтерией, в то время как… Он потряс головой. Кто-то же должен, в конце концов, считать деньги – почему не он? Так правильно, так надо. Потом он сможет выйти из дома и сполна насладиться весенним днем. Весна – это ведь так прекрасно. Когда река поднимается высоко, и кажется, что она бурлит прямо под твоими ногами, чуть приподнимая мост, и вот-вот унесет его к вящей радости наяд… или кто там обитает в реках? Но пока река тащит лишь мелкий мусор: прошлогодние листья, ветки, куски коры – все, что имело несчастье упасть в нее. Река не отдаст свои жертвы, она уволочет их прочь, к чужим берегам, и они никогда уж не вернутся домой. Земля покрыта светлой сочной зеленью; большая часть трав не ведает о прошедшей зиме, как не ведает и о том, что их тоже ждет зима, в которую они умрут. Над головой блестит, как новенькая монетка, яркое майское солнце, оживляет последние весенние цветы и громогласно возвещает: скоро лето. И так далеко от осени…
Осень…
Из окна донесся смех.
*** вскинул голову. С того места, где он сидел, открывался прекрасный вид на реку и мост через нее: сирени никак не удавалось заслонить его полностью. Или это у него теперь такое острое зрение? Он не знал, да и не хотел допытываться до сути. Даже спрашивать не хотел. Зачем будить болезненные воспоминания? Воспоминания о той, самой первой осени, с которой все и началось.
Осень…
Украдкой, исподволь, она входит тебе в сердце и вымораживает его насквозь. Сперва незаметно, и весь сентябрь кажется, будто лето еще продолжается, но ночи пусты и холодны, как и звезды, что так ласково светили тебе в августе. И все светлее, все желтее листья на деревьях, точно превращающиеся под действием неведомого волшебства в дорогой пергамент. Только пахнут они не пергаментом. Осенние листья пахнут… осенью. И все больше их, упавших на землю, неистово шуршащих под ногами, сбившихся в ало-золотистые поначалу кучи, которые после дождя постепенно превращаются в вязкую бурую гниль, напоминая человеку, что и его век недолог. И весь октябрь непрерывно сыплются с веток листья, заставляя людей просыпаться среди ночи, разбуженных неясной тревогой и ощущением, что возле дома ходит кто-то невидимый. Ходит, задевая рукавами окна и насыпая на порог, на дорожки и лужи колкую паутину изморози. А потом наступает конец октября.
Он не хотел вспоминать об этом сейчас.
Задумавшись, *** не заметил, как с кончика пера сорвалась капля и упала на лист бумаги, лежащий на столе. Опустив взгляд, он вздрогнул: темные чернила на белоснежной бумаге казались сгустком запекшейся крови. Он поспешно промокнул кляксу, потом поднес промокательную бумагу к глазам. Жидкость быстро разбегалась по волокнам: сперва тонкой паутиной, затем напоминая очертания человеческой ладони, потом она наконец застыла, приняв форму кленового листка, подхваченного ветром и летящего навстречу земле.
Багряный осенний лист, сорванный с ветки…
И в лицо *** вновь пахнуло осенью.
Он не смог бы забыть о ней, как бы ни старался. Воспоминания накатили волной, и в кабинете словно похолодало. Его передернуло. Все, что угодно, только не это. Первая осень. Он никогда не забывал о ней.
Да и не хотел забывать.

– Идем, – резко говорит ****, дергая его за собой в холодную воду, скрывающую илистое дно и подворачивающиеся под ноги коряги и палки. Ширина канала – около пяти метров, это высота всего лишь двухэтажного дома, и переплыть его – раз плюнуть.
Но только не для ****, который испуганно выдыхает за спиной ****, когда холодная вода мягко облизывает ему плечи.
– Ты жил на побережье Атлантики, – едко говорит ***. – Как ты мог не научиться плавать?
Он не дожидается ответа.
– Цепляйся за плечи. – И когда *** медлит, не уверенный в успехе этой затеи, **** добавляет, куда жестче и резче: – Быстрей!
Вокруг его шеи обвиваются чужие руки. Он видит глубокую царапину на запястье, россыпь синяков – вчера **** неудачно спрыгнул с гаража – чувствует вес повисшего на нем парня, ощущает тепло его тела.
Всего пять метров – это расстояние можно проплыть даже с таким балластом за спиной, как ****. **** специально говорит это вслух, но за его спиной хранят молчание, только дыхание становится все быстрей, когда опоры под ногами не остается.
**** обнадеживающе улыбается **** с другого берега, но тому сейчас не до ответов на чужие улыбки. Чертов козырек чертовой кепки упирается ему в затылок, мешая сосредоточиться.
– Сними ее сейчас, – рычит он, – или я выкину твою кепку сам.
Спустя мгновение **** убирает одну руку, ерзает под ворчание **** – и давление козырька исчезает.
Холодная вода сковывает движения, и когда ноги касаются дна, удержаться от облегченного вздоха *** не удается.
– Слезь, – он пихает все еще висящий на нем "балласт" локтем и оборачивается лишь когда они, насквозь мокрые, грязные, выбираются на поросший редкой травой берег.