Данте пытается прогнать странную ватную тяжесть в голове, понять, откуда вообще брат взялся в его комнате, на его постели… А не получатся даже пошевелиться. Не получается даже отвернуться. Глаза его близнеца выцветшие и абсолютно слепые, абсолютно белые. И светятся потусторонним, мертвенным светом. Пальцы чуть давят на грудь — он ощущает отголосок этого ощущения. Данте не может ничего сказать. И даже подумать.
И даже — ненавидеть.

Но он слышит тихий, странный звук и не сразу понимает, что…. Вергилий смеется. Точнее, смеются губы Вергилия, его голосовые связки — Данте не знает, как это называется, и не слишком хочет знать. Вергилий чуть откидывает голову. По его шее вверх ползут тонкие полоски, отчего-то похожие на шрамы. Триггер делает Вергилия подобным разорванной фотографии.

— Я сломаю твою грудную клетку, — тянет он тихо, захлебываясь едва слышными смешками. — Я сломаю ее, надавлю пальцами и вытащу твое сердце, — глаза Вергилия блестят лихорадочно, губы кривятся и прыгают, словно он пытается сдержать смех. Данте же пытается дернуться и убить ублюдка. Не получается даже пошевелить рукой. — Я вырву твое сердце собственными руками, а потом… — Вергилия трясет как в лихорадке, он ерзает на бедрах Данте и доверительно сообщает, — я съем твое сердце, — и наклоняется ниже, почти задевая подбородок Данте губами, — Я съем его и все… Ты будешь со мной, ты будешь всегда со мной.

*** зажмурился, выставив локти и прикрывая руками голову. Несколько раз его здорово приложило не то о стволы, не то о пни, в какой-то миг огр отцепился от него, и они уже по отдельности кубарем скатились до самого дна.
Он не знал, сколько времени пролежал неподвижно. Наверное, приземлившись, он потерял сознание и был почти благодарен за это — ведь боль тоже ушла. А теперь возвращалась сторицей. Болела ушибленная голова. Болело избитое и покрытое синяками тело. Страшно болели рёбра. Но боль в ноге была совершенно невыносимой.
Попытавшись сесть, *** вскрикнул и рухнул обратно. Закралась предательская мысль так и остаться тут до утра, но он понимал — замёрзнет. Надо было выбираться. Но сперва — проверить, что там с огром. Вспомнив про огра, *** судорожно завертел головой.
Огр был тут. Казалось, что он стоит, задрав лысую голову к небу, но, приглядевшись, *** увидел торчащий из его груди тонкий ствол.
Огр был мёртв.
От облегчения *** тихо рассмеялся, но тут же застонал. Рёбра не давали о себе забыть. И руки все еще были связаны.
Чертыхнувшись про себя, он вцепился в веревку зубами. Та поддавалась неохотно, и его уже тянуло в сон, и повреждённая нога начала неметь…
Наверху раздался волчий вой.
*** замер, чутко прислушиваясь. К одинокому волку присоединился ещё один, и ещё, и вскоре уже целый хор пел свою тоскливую лунную песню. *** удвоил усилия.
Холод, идущий от земли, пробирал насквозь, пальцы казались чужими, застывающая на морозе кровь неприятно стягивала лицо, но он не сдавался. Наконец и руки были свободны. *** стряхнул веревку с запястий и принялся растирать оставшиеся от неё глубокие красные следы. Хотя бы отчасти вернув кистям чувствительность, он снова попробовал сесть, и теперь у него получилось.
Взглянув на ногу, *** чуть вновь не лишился чувств: на икре среди лохмотьев ткани, бывших когда-то брючиной его штанов, проглядывали какие-то бурые комки и клочки. Бедро тоже пострадало, но меньше — там был укус, здоровенный, но по сравнению с тем, во что превратилась нога ниже колена, просто пустяковый. *** поискал взглядом какую-нибудь палку, что-то, на что можно было бы опереться, нашёл подходящую, более-менее лишенную веток и сучков…
Вой стал громче, а подняв глаза, *** заметил среди кустарника жёлтые огоньки. Должно быть, на краю оврага собралась целая стая. Ну уж нет, он сумел избежать участи главного блюда в меню огра и не позволит каким-то волкам сожрать себя!
Оторвав остатки штанины, ***, как мог, перевязал икру, сцепив зубы, подполз к палке и, пользуясь ею как костылем, сумел встать. Правой ноги словно бы не было — он дотронулся до неё, но кожа показалась холодной и плотной, как кора дерева. Как с такой раной выбираться из оврага? Не придумав ничего лучше, *** побрёл понизу, надеясь, что дальше склон станет хоть чуточку ниже и не таким отвесным.
Волки следовали за ним по пятам, не спускаясь, но и не отставая.
Вскоре склон и впрямь стал более пологим, а ещё через несколько десятков шагов — мучительных шагов — среди кустов зазмеилась узкая тропка, ведущая наверх. Там его ждали волки, но *** не боялся, словно исчерпал за этот день все запасы страха. Он лишь перевёл дыхание и принялся карабкаться, цепляясь за кусты свободной рукой.
Несколько раз он чуть не сорвался, где-то на середине пути нога окончательно отказалась служить, и *** тяжело опустился — а скорее, упал — на прелую хвою и заплакал от боли и бессилия.
— Я не умру сегодня, — шептал он разбитыми губами. — Тебе меня не заполучить, старуха с косой.
Наверху было еще холоднее: сырой ветер гулял меж деревьев, забирался под одежду и уговаривал немного отдохнуть перед дальней дорогой. Волки подошли совсем близко, *** мог разглядеть узкие серые морды, скользящие за стволами тени и яркие жёлтые глаза.
Вот крупный волк ступил в узкую полоску лунного света и посмотрел на измученного, израненного человека, который едва держался на ногах, обхватив одной рукой голый ствол осины и тяжело опираясь другой на кривоватую палку.
*** тоже смотрел на волка.
— Уходи, — почти беззвучно проговорил ***. — Я тебе не по зубам.
Волк застыл неподвижно, и на какой-то миг *** подумалось, что на самом деле никакой стаи нет — это сам лес испытывает его, решая, отпустить или похоронить в белом саване снега.
Текло время, даже ветер, казалось, притих в ожидании. В конце концов волк развернулся и канул в черноту леса. Следом ушла и вся стая. А *** навалился всем телом на несчастную осину и судорожно втянул воздух, только сейчас поняв, что всё это время задерживал дыхание.

Больше город о нем почти целый месяц ничего не узнает. Он, несомненно, приехал в город с юга — мужчина лет двадцати пяти, как городу стало известно позднее: вначале возраст его угадать было трудно, ибо он выглядел как человек, перенесший тяжелую болезнь. Не как человек, который мирно лежал больной в постели и, выздоровев, с робким недоверчивым изумлением вышел в мир, который, как ему казалось, он едва не утратил, а как человек, который в полном одиночестве прошел через какое-то тяжкое испытание, нечто гораздо большее, чем простая лихорадка, скажем, как исследователь, которому пришлось не только вынести обычные тяготы, связанные с достижением цели, им же самим поставленной, но который еще столкнулся с дополнительным и непредвиденным препятствием в виде лихорадки и победил ее ценою непомерно высокого напряжения сил — не столько физических, сколько духовных, один, без чьей-либо помощи, и не посредством слепого инстинктивного стремления выдержать и выжить, а потому, что хотел захватить, удержать ту вещественную награду, ради которой вначале пошел на жертвы, и ею насладиться. Крупный мужчина, но теперь до последней степени исхудавший, с короткой рыжеватой бородкой — она почему-то казалась фальшивой, — поверх которой его светлые глаза смотрели сразу и пронзительно и недоверчиво, жестко и безмятежно; лицо словно из глины, обожженной в лихорадочном огне -- то ли души, то ли внешней среды — глубже чем на солнце, под мертвым непроницаемым слоем глазури.